Татьяна Котова – Лагерь (страница 26)
— Форменное свинство — это когда родители бросают детей на произвол судьбы, прикрывая свой пофигизм всякими там кружками, секциями и репетиторами. Вырастешь — поблагодаришь, все будущие чемпионы тоже соплями мазали, вот я хотел быть пловцом, а не стал — ну так ты будешь. А мне это сто лет не надо. И Олесе не сдался экономический. Мы хотели другой жизни, а получилась эта.
Пока Леша распекал родителей и пробирался в чащу, пейзаж постепенно окрашивался спелыми, сочными красками разномастной листвы. Листва дружелюбно махала с желтеющих кленов, сочных алых рябин и березок, пойманных врасплох за переодеванием в барские золотые одежи.
— Какая красота, — невольно залюбовалась Настя. Леша пожал плечами и поторопил:
— Не отставай, после охоты позеваешь.
«Добыча» ушла далеко вперед. Друзья пробежались по пестрому леску и угодили прямиком на поле со свалявшейся травой. На поле раскинулась свежая лужа величиною с маленькое болото. В ней отражались кудлатые облака в матовом, грязном лоске. Лужа обрывалась у ворот, утлых и неказистых. Ворот с вековой историей. Поразительно, как много узнали бы люди, имей они возможность узнавать о событиях от вещей. Например, эти ворота. Есть в них дух романтики и мистики. Дух прозы и поэзии. Дух истории.
Но Лешу мало волновало прошлое и очень заботило настоящее.
— В деревне одна дорога, — многозначительно сказал он.
— Как мы узнаем…
— Хороший вопрос, — опередил Леша и миновал ворота. — Посмотри вокруг. В одной из развалюх наша красавица.
— Мы убьем целый день, чтобы обойти все дома! И я хочу кушать, — извиняясь, добавила Настя.
Не только у нее сосало под ложечкой. В животе спутника урчали голодные киты. Да и насущные потребности организма напоминали о себе. Леша подумал, попинал кроссовком увядающую осоку и решил:
— Исследуем эти дома и воооон тот, богатый.
Хоть дорожка была не ахти, идти по ней было значительно легче, чем летом. Штаны защищали от порезов и зудящих царапинок. Да и торчащие лезвия травы сгорбились, ссохлись и скрючились. Рановато для середины сентября. Или нет? Отвратительные познания в ботанике…
— Здесь ходили незадолго до нас, — сказал Леша, топчась по примятой траве и сгибаясь над следами. — Смотри, какие выемки.
— Слишком большие для дамской ножки, — сказала Настя, тоже склоняясь над углублениями.
Постепенно выцветшие стебли привели к внушительному, крепкому дому из буроватых бревен. Покатая крыша выглядела изломанной: кое-где острыми углами вверх торчали потертые коричневые доски. В выбитых окнах мрела черная бездна.
Величавая конструкция сильно выделялась на фоне убогого старья. К пустому дверному проему, темным квадратом зияющему на фоне передней стены, вело шаткое крылечко. Деревянные ступеньки давным-давно провалились, оставив на память трухлявые балки, беспорядочно валяющиеся у крыльца.
— Никого, — сказал Леша, заглянув за угол сруба. — Как сквозь землю провалилась! Не могла же она испариться!
— А вдруг?
— Телепортация? Хорошая фантазия! Тебе бы сказки про монстров кропать.
— Леша, нельзя игнорировать факты. Рука в зеркале, воскресшая деревня — разве этого недостаточно? Разве недостаточно того, что мы оба видели непонятно откуда взявшуюся девушку, мало похожую на нормального человека. Разве недостаточно, что мы оба стояли на могиле с именем этой девушки?
— Наша песня хороша, заводи сначала, — простонал Леша. — Угомонись. Малины не существует. Я не спорю, в 19 веке в деревне, вероятно, жила некая Малина, пасла коров и кормила кур, затем — бах-бабах — умерла на рассвете лет, такое часто случалось в деревнях. Тиф, холера, желтуха, антисанитария, вши, народная медицина. В деревнях пачками дохли. Вот ворюга и прикарманила себе мой телефон и имечко усопшей — дурацкое — спасу нет, и смеется над такими раззявами, как ты.
— В чем смысл? — проникновенно спросила Настя. Лешин запал улетучился. Парень усердно поскреб черепушку и, увернувшись от испытующего взгляда Насти, полез в оконный проем. И поскольку архитектура этого дома отличалась узкими, смежающимися окнами, прорубленными высоко, то когда Леша махнул в жилые покои, Настя смогла видеть разве что шевелюру друга. Настя вытянулась на носочках и крикнула Леше:
— Что видишь?
— Пыль, — из туннеля бревен проорал Леша. — Клубы пыли! Килограммы, тонны пыли. Кхе-кхе, тьфу, дрянь такая!
От волнения Настя покрылась испариной. Не рассчитывая на подмогу друга, она стопой нащупала выступ между фундаментом и срубом, и с прытью черепахи продвинулась на верхнюю ступень. Поперечина надтреснуто заныла. Леша свесился из окна.
— А ну брысь!
Но Настя непокорно прощупывала выемки между бревнами. Сжалившись, Леша протянул руку. Настя схватилась за спасательный трос, рывок — и ребята кубарем покатились на плесневелые доски.
Дом вполовину пустовал.
Ребята обшарили полуголую комнату с рядом комодов и буфетов вдоль стены, рухнувшим деревянным сооружением в центре замшелого интерьера и выгоревшим сундуком с затейливой ручной росписью.
— Что мы ищем? — спросила Настя, дыша в воротник куртки. Пыль щекотала горло и ноздри. Леша побренчал ключами в кармане.
— Кино не смотрела? В шкафах и сундуках кроме хлама всегда заваляется нужная вещь, надо просто порыскать — кто ж тебе на виду компромат оставит.
— Леша, здесь можно шариться до полуночи, и сам сказал — полиция всё обыскала, а мы…Ой!
Леша с оглушительным грохотом откинул крышку сундука и по пояс погрузился в склад ветоши.
— Ну и сва-а-алка! Сюда бы мать мою привести, она бы отучилась называть меня свиньей, нет, ну ты видала?
— Что там? — подошла к сундуку Настя. Леша вытянул из недр старья обрывок салфетной бумаги с оттиском «Lewa».
— Похоже, это привет из нашего времени.
Леша перевернул находку и озадаченно уставился на фиолетовые чернила. «Прочти». Развернул салфетку. Ребята увидели неказистые печатные буковки.
Леша спрыгнул на землю, помог Насте спуститься и отобрал записку.
— Магдалина…
— Магдалина, — повторила Настя. — По-моему, паззлы сходятся. Магда, Малина. Это одно и то же имя. Один и тот же человек, Леш!
— Час от часу не легче. Ну и где прикажете искать Ромео?
— Пьеро, — поправила Настя. Короткое письмо, несмотря на скудность и блеклость описаний передавало настоящее, вымученное раскаяние.
— Не разводи сырость. Никто не знает, кто скрывается за личностью Пьеро.
— Безответно влюбленный мужчина, предавший совесть, — мечтательно прощебетала Настя. Леша щелкнул пальцами.
— Совесть. Точно подмечено. Твоему придурочному Пьеро начисто отшибло кукушку. У него не все дома. Мозги набекрень. Вменяемые и совестливые люди не приписывают себе убийства. Нам осталось подловить психа и отправить к сородичам в желтый дом.
— Почему ты передергиваешь? Пьеро мог выражаться фигурально. Мало ли что убила Магда! Любовь, например.
— Мы не в девятнадцатом веке. — Леша потряс клетчатым обрывком. — Этим вот он выбил себе от десяти до пятнадцати.
— А что, парни не могут быть романтиками?
— Не в наше время, Настя. Не в наше время. А что, мечтаешь о любвеобильном маньяке?
Немного усилий воли. Не стоит срываться и лупить Лешу лопатой. Лопата! Кто оставил у крыльца лопату? Настя цапнула орудие за металлическую ручку с ржавым налетом и взбудораженно констатировала:
— Я поняла.
— Вот она, лопата животворящая, — саркастично сказал Леша. Его привлекательность гасла со скоростью света. Настя оперлась о черенок, вонзившийся в почву, как нож в масло.
— Лопата острая, — подметил Леша. — Редко копают.
— Если не заткнешься, я тебя закопаю! Острая, потому что новая. Посмотри внимательнее. Вчера наш сторож копал такой же, я сама видела!
— Короче, Склифосовский…
— В общем, в ту ночь, когда Олеся ночевала в изоляторе, я случайно услышала разговор сторожа с Натальей Петровной. Он жаловался, что привез из города хозтовары, а наутро не досчитался их на складе. Понимаешь?
— Не очень, — сознался Леша. — Тем более Олесю убили ножом, при чем тут лопата?
— Как раз не при чем. Причем то, что кто-то ее принес. Или собственноручно украл из лагеря. За этим она и приходила. За лопатой.
— Вообще-то, мишенью был телефон!
— В ту ночь она сваляла дурака, надо же было что-то поиметь!
— Значит, в ту ночь ты общалась не с Олесей, а с этой Магдой?
— Получается, так. И хриплый голос…Господи! Как я упустила очевидное?