Татьяна Котова – Лагерь (страница 25)

— Ерунда какая-то! Яна Борисовна прелестно знает, какие последствия грозят за совращение воспитанников!

— Поразительная наивность! Вот скажи, чем человек взрослее — тем строже он придерживается правил?

— Разве нет? Разве закон не преследует тех, кто нарушает его?

— Естественно, преследует. Если закону доносят на правонарушителей. Но, оглянись, Настя. Где мы находимся?

— В лесу?

— Мы в России. Ты знаешь, сколько людей живут в России?

— Сто пятьдесят миллионов?

— Сто пятьдесят миллионов. Мне объяснять, почему Яна Борисовна наслаждается жизнью и не парится?

— Нелогично выходит. Ты оправдываешь государство, которое не может справиться с преступлениями из-за большого количества людей и по этой же причине срываешься на Анну Васильевну.

— Это другое, — воспротивился Леша.

— Другое — это то, что касается лично тебя?

— Так было всегда. Пока тебя не заденет пулей — не станешь звонить в неотложку.

— Пока тебя не задевает, кто-то погибает, — заявила Настя. Леша ощетинился.

— Скажите, какие мы умные! Я лично, вот этими ногами оббежал весь Екатеринбург, чтобы найти сестру. Я лично вот этими руками прошерстил карьеры. Я лично видел, как ее маленький гроб опускали в землю и как пришли люди в костюмах, взяли лопату и с наплевательскими лицами стали расковыривать землю и бросать комья в яму. Я лично вот этими ушами слышал, как комья падают вниз, как они плюхают, ударяясь о дерево. Эти мужики копали и плюхали, копали и плюхали. Копали и плюхали, пока мой папа не упал в обморок. Пока прямо на кладбище не приехала скорая, чтобы откачать его. Меня задевало не пулей, меня задевало снарядом, и я морально не готов убиваться по каждому встречному. Я морально не готов стать второй Олесей и съехать с катушек из-за чужих проблем.

— Извини меня, я очень сочувствую твоей утрате, — попросила Настя как можно более покладисто, но избитая фраза прозвучала, как ощипанный официоз.

— Забудь, сам виноват.

Леша насупился и широким шагом перешагнул через канавку, забросанную шишками. Настя тоже перебралась на другой «берег» и пошла за серой шуршащей штормовкой.

— Мне льстит вникать в твои проблемы. Послушай! У меня не было такой ужасной ситуации, но были другие. Например, с мамой и отцом…

— Насть, слушай, — Леша резко повернулся и скрестил руки на груди. — Прибережем эту тему до более подходящего случая, ладно? А сейчас надо возвращаться в лагерь. Схватятся — голову отвинтят.

— Мы же всего полчаса гуляем, — возразила Настя и врезалась в Лешину спину. Парень притормозил у поваленной сосны, перекрестившей путь и движением руки поманил подругу.

— Смотри.

— Что это? — выглянула из-за хвои Настя. С вершины холма, где еловые ветки образовали своего рода обрамление для серого просвета, черепашьим шагом спускалась девушка. Девушка, затянутая в поношенное платье. Из-под короткой юбки торчали ноги в массивных ботинках на шнуровке, а из прорезей для рукавов — бледные костлявые руки. Кожа, обтягивающая скелет. На изможденном лице тень умиротворения. Лицо человека, у которого вдруг образовалась прорва времени. Человек намерен хорошенько отдохнуть, прежде чем окунуться в работу.

— Псс, — подал знак Леша и дернул Настю за карман. — Прячемся.

Ребята шмыгнули за широкую ель, по удачному совпадению — в паре метров от них — и затаились. Очень кстати. Девушка ускорилась и — ахнуть не успеешь — очутилась у обрушенной сосны, приглянувшейся Леше. Вблизи она выглядела более чем необычно. Кожа мраморная с множеством безобразных лиловых кровоподтеков и ожерельем синяков на тщедушной, худосочной шее. Настя перевела взгляд на угловатые коленки в фиолетово-багровых разводах и содрогнулась. Сквозь навязчивый хвойный запах пробивался иной. Веяло подвальной пылью и пожухлыми листьями. Мокрой почвой и витающей дымкой, давящей на землю перед новым дождем. Канализационной сыростью.

Безжизненностью.

Девушка не собиралась уходить. Она вальяжно прогуливалась вверх-вниз по вымощенному живыми иглами да шишками склону и напевала себе под нос. У Насти засвербело в ушах. Заржавевшая калитка на бабушкиной даче выводила оперные арии по сравнению с хриплыми отрывками песен.

— Я знаю ее, — бесшумно произнес Леша.

— Откуда?

— Видел в хижине. В июле.

— А я месяц назад. Это она увела Олесю.

Леша хрустнул костяшками пальцев.

— Пой, птичка, пой, всё равно из клетки не улетишь.

— Эй, ты что затеял?

— Сейчас увидишь. Покажу этой кукле, где раки зимуют.

— Попридержи коней, — мягким движением Настя пресекла Лешину строптивость. — Кулаками правды не просят.

Настя прильнула к другу, заглянула в ущелье ветвей и заняла позу снайпера, приметившего жертву.

— Чего она здесь застряла? — спросил Леша, потеснивший подругу ради выгодного вида на полянку. Неугомонная наматывала третий круг по опушке.

— Может, она ждет, пока мы выйдем из укрытия?

— Фиг ее разберет.

— Смотри, достала телефон. Набирает номер. Значит, ждет кого-то.

Леша прищурился и заскрежетал зубами.

— Не дозвонишься, тварь. Твою мать! Это мой телефон!

Воочию убедиться в справедливости Лешиного гнева не удалось. Девица занесла телефон под копну угольно-черных волос и одышливо просипела:

— Ты где?

Видимо, собеседник пустился в извинения. Едва незримый абонент покончил с объяснениями, жуткая брюнетка вскипела:

— Владимир! Ты поклялся следовать приказам!

Порция сожалений, раскаяний и предлогов долетела из динамика. Девушка как раз пошла на четвертый круг и притормозила у елки, облюбованной юными детективами.

Динамик искажал речь, превращая ее в шепелявое бубнение.

— Ни за что, — отрубила «добрячка», засунула Лешин телефон в декольте и с экспрессией прокашляла: — Нахальство.

Посчитав переговоры законченными, девица пересекла полянку и повернула за нагромождение разбухших от влаги стволов, сваленных в неаккуратную кучу. Сперва смоляная шевелюра мельтешила на горизонте, напоминая о том, что подсмотренное — не сон. Затем резко скрылась из поля зрения, оставив наблюдателей в замешательстве.

— Там поворот, — всполошился Леша. — Пошли.

— Мы не знаем, с кем имеем дело. — Настя попробовала призвать к Лешиному благоразумию. Куда там. Окрыленный удачным стечением обстоятельств, сыщик выбрался из убежища и пошел по горячим следам. Он думать забыл про то, что на дворе обед, а на обеде Наталья Петровна — воспитательницу хлебом не корми, дай придраться к опозданию. Опоздания не приветствовались начальством и прежде, а после трагической вести вошли в разряд наистрожайших провинностей. Дисциплина — залог успеха. Перед первым звонком устраивали предварительный, извещающий о «ежедневной сверке присутствующих». Ребята летели на сверку, как гиперзвуковые самолеты, с зубной щеткой в одной руке и кружкой чая во второй. На «поверке», как окрестили процедуру одноклассники, Наталья Петровна выстраивала старшие классы в струнку и каркала: «Артемьев! Давыдов!». Сегодня завуч повторяла фамилию Матвея до посинения, но это не повлияло на его посещаемость. У Матвея нашлись более важные дела.

Какие?

— Ты слышала, что я сказал? — окликнул Леша. Настя выпала из транса и очумело уставилась на друга.

— Прости, что?

— Прищучим Володьку в уголке и проведем разъяснительную беседу.

— Володьку?

— Ну, не тормози, этого задохлика из нашего отряда, который вечно с медсестрой шляется. Девчонка сказала по телефону «Владимир», ау!

— Ах, Мечникова. У которого отец — большая шишка в театральном?

— Тоже мне, птица — секретарь!

— Честно говоря, я планировала поступать на эстрадный. В школе наш драмкружок имел определенный успех, мы даже выступали на большой сцене, представляешь?

— Тебе делать нечего? — сказал Леша и придержал разлапистую хвою. Настя вышла вперед. — Попроси у предков денег и езжай в Лондон, к Светке. Там тебе и эстрадный, и шоколадный, и мармеладный. Даже математик сказал: начинай мыслить по-взрослому.

— Я не заработала ни копейки, чтобы мыслить по-взрослому.

— Странная ты. Недавно чуть костьми не легла, пока объясняла, что люди должны заботиться друг о друге. Тем более, близкие.

— Это другое. Нет ничего предосудительного в том, чтобы любить родных. Но требовать деньги под предлогом любви — форменное свинство.