Татьяна Костоварова – Разве что богиня (страница 3)

Как будто это что-то стыдное, детское и недостойное взрослой женщины с семьёй и ответственностью. Но сколько бы я ни убеждала себя, что это неважно, тело знало правду. Оно уставало быстрее, болело чаще, давало сбои, как старый компьютер, на котором открыто слишком много вкладок.

Я не хотела разрушать семью. Даже мысль об этом пугала. Я любила своих детей и ценила стабильность. Я знала, что у многих всё гораздо хуже, и именно поэтому я молчала.

Я не устраивала разговоров, не требовала, не просила, а была сильной, спокойной, разумной женщиной, у которой «всё нормально».

Просто иногда мне хотелось быть не нормальной, а любимой.

И тогда я начала искать это ощущение не в нём. Не потому что он плохой, а потому что я медленно исчезала, и мне нужно было хоть где-то снова себя почувствовать.

Это был обычный вечер. Из тех, которые потом невозможно вспомнить по дате, но почему-то помнишь до интонаций.

Дети уже спали. Дом выдохнул. Мы сидели на кухне – каждый со своей кружкой. Он что-то смотрел в телефоне, я машинально крутила ложку в чае. Тишина была спокойной, почти уютной.

– Ты какая-то грустная, – сказал он, не поднимая глаз.

Я на секунду замерла. Вот оно. Тот самый момент, когда можно сказать правду или выбрать привычный путь.

– Да нет, – улыбнулась я. – Просто устала.

Он кивнул. Этот кивок был знакомым, отработанным. Как печать: принято, тема закрыта.

– Слушай, – добавил он после паузы, – ты же понимаешь, мне иногда нужно побыть одному.

Я понимала. Очень. Я понимала это так хорошо, что почти забыла, каково это, когда рядом хотят быть с тобой.

– Конечно, – сказала я. – Я же не против.

Он наконец посмотрел на меня внимательно, чуть дольше обычного.

– Ты всегда всё понимаешь, – сказал он. – Это… удобно.

Он не имел в виду ничего плохого. Я это знала. Именно поэтому внутри что-то тихо сжалось.

– А ты? – спросила я, сама не зная, откуда взялся этот вопрос. – Тебе со мной… как?

Он задумался. Не на секунду – дольше. И в этом раздумье было больше правды, чем в любом ответе.

– Спокойно, – сказал он наконец. – С тобой спокойно.

Я кивнула.

Спокойно – это хорошо. Это надёжно и безопасно.

Просто почему-то именно в этот момент я отчётливо поняла: со мной больше не волнительно, не интересно, не трепетно. Со мной – удобно.

Мы допили чай. Он ушёл спать раньше. Я ещё немного посидела на кухне, прислушиваясь к тишине. Она была густой, плотной, как воздух перед дождём. Тогда я впервые позволила себе подумать: а если так будет всегда?

Следом пришла мысль, от которой стало по-настоящему неуютно: если так будет ещё пять лет, то я не уверена, что узнаю себя. Не как жену или как мать, а как женщину, у которой когда-то были желания, импульсы и живой интерес к собственной жизни

И именно эти размышления стали точкой, от которой всё начало медленно, почти незаметно, меняться.

Глава 4. Поклонники прошлого времени

У меня есть поклонники.

Я всегда говорю это с паузой. Не потому что стесняюсь, а потому что сама каждый раз немного удивляюсь.

Не новые, а проверенные, из категории «вечных». Те, кто помнит меня не такой, какая я сейчас, а такой, какой я когда-то была. Или, возможно, такой, какой им было удобно меня помнить.

Один из них появляется периодически, как сезонная аллергия. Пишет что-нибудь вроде: «Я тут подумал… ты всё-таки была лучшей женщиной в моей жизни».

Я читаю, улыбаюсь и думаю: Слава богу, что ты думаешь об этом издалека.

Другой предпочитает телефонные звонки. Звонит в самый неподходящий момент, когда я стою в очереди, мою посуду или пытаюсь вспомнить, зачем вообще зашла в комнату.

– Лиля, ты знаешь, – говорит он проникновенно, – таких, как ты, больше нет.

– Возможно, – отвечаю я. – А возможно, ты просто давно не выходил из дома.

Они говорят комплименты щедро, с размахом, как будто стараются наверстать упущенное. Иногда мне кажется, что я для них – не женщина, а музейный экспонат – редкий, ценный, который лучше не трогать, но можно восхищаться на расстоянии.

Самое забавное, что в этих разговорах почти нет меня настоящей. Там нет моей усталости, моих забот, моего давления и беспокойства об уровне сахара в крови. Там есть версия из прошлого – лёгкая, сияющая, всегда готовая слушать и вдохновлять.

Я не обманываюсь. Я прекрасно понимаю, что им нравлюсь не я, а ощущение, которое они рядом со мной когда-то испытывали. Чувство собственной значимости. Лучшей версии себя, той, в которую они верят до сих пор.

Иногда я ловлю себя на том, что мне приятно. Не потому что я хочу отношений. Нет. Мне просто нравится, что где-то во Вселенной есть люди, для которых я – «та самая». Это как старая фотография: ты уже не выглядишь так, но всё равно приятно знать, что когда-то – да.

При этом я искренне смеюсь, когда слышу очередное:

– Если бы ты сейчас была рядом, я бы всё бросил.

– Всё – это что? – хочется спросить. – Носки под диваном и привычку не мыть кружку?

Я не заигрываю. Не провоцирую. Не флиртую специально. Мне не нужно продолжение. Мне достаточно самого факта – меня всё ещё видят. Пусть даже через фильтр воспоминаний.

Но есть одна деталь, о которой я долго молчала даже сама с собой. Когда я закрываю чат или кладу телефон, в комнате снова становится тихо. И эта тишина уже не уютная, как раньше. Она пустая, как эхо после чужих слов.

Поклонники не спасают. Они не лечат. Они как сахар – быстро поднимают настроение, но потом становится только хуже. Я это знаю. Я же из медицины.

И всё же… иногда я ловлю себя на том, что жду сообщений. Не от них конкретно, а от ощущения: я важна.

И вот тут я впервые честно признаюсь себе: мне не хватает не мужчин. Мне не хватает любви. Но тогда я ещё не знала, что искать её я буду совсем не там, где привыкла.

С Соней мы пили кофе в ординаторской. Тот самый кофе – крепкий, сомнительного вкуса, но жизненно необходимый. Между приёмами, графиками и детскими кардиограммами.

– Лиль, – сказала она, глядя на монитор, – ты вообще в курсе, что ты красивая?

Я усмехнулась.

– Сонь, я в курсе, что у меня сегодня шесть ЭКГ подряд и Никиту надо забрать пораньше.

– Вот именно, – она повернулась ко мне. – Ты всегда так. Как будто можно отменить себя, потому что есть дела поважнее.

Соня знала, о чём говорит. Мы вместе учились. Вместе выживали в медицинском институте. Вместе закончили медицинскую биофизику – странную, сложную специальность, где формулы соседствуют с сердцами, а цифры – с живыми детьми. Теперь бок о бок работали в детской больнице, в отделении функциональной диагностики. Она видела меня разной. Почти всю.

– У тебя всё нормально со Стасом? – спросила она без нажима, будто между делом.

Я пожала плечами.

– Нормально. В смысле… стабильно.

– Ага, – кивнула Соня. – Это когда не больно, но и не радостно.

Я хотела отшутиться, но не стала. С Соней не получалось врать – она считывала меня так же легко, как кривую на мониторе.

– Знаешь, – сказала я после паузы, – все почему-то думают, что мне всегда везло с мужчинами.

– Ну… – она улыбнулась. – Ты их притягивала, это факт.

– Притягивала – да. А вот с «везло» всё сложнее.

Я замолчала. И вдруг очень ясно вспомнила голос.

Не лицо – голос.

Низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. Денис. Мы познакомились через мобильные знакомства – тогда это ещё не было таким обыденным, почти стыдным и одновременно захватывающим. Я влюбилась именно в голос. Он говорил, и мне казалось, что он знает меня давно. Когда мы встретились, я посмотрела на него и почему-то сразу решила: вот мой муж. Не «может быть». А именно – вот.

Я видела его недостатки. Правда. Он не был идеальным, но я любила – искренне, по-настоящему, так, как любят в первый раз. Эта была любовь, в которой нет границ, в которой легко жертвовать: пропускать пары, врать родителям, менять взгляды, привычки, себя. Мне казалось, что это и есть любовь – подстраиваться, терпеть, ждать.