Татьяна Иванова – Любить вопреки 2 (страница 7)
— Я выполняю свою часть сделки, — процедила она. — А ты…
— Что с ней? — перебил он. И только сейчас повернул голову к старухе.
На этот раз в голосе появились стальные нотки.
Клавдия Петровна пожала плечами, стараясь казаться равнодушной.
— Точно сказать не могу. Всё вперемешку — и порча, и сглаз, и, может быть, что-то ещё. Она поживёт у меня месяц. Разберусь.
— Дополнительные лекари нужны? — спросил Влад.
— Не думаю. Если вдруг что-то пойдёт не так… ты же в любой момент можешь её забрать.
Она усмехнулась, но усмешка вышла нервной.
— Что-то ты в последнее время распоясалась, — тихо сказал Влад. — Часом не забыла, кто перед тобой стоит?
Клавдия Петровна выпрямилась, насколько позволяла её сгорбленная спина.
— Я помню, Эрагон.
Он усмехнулся.
— А я думаю, забыла. Раз так своевольно имя моё называешь. В этом мире меня зовут Влад, — он сделал шаг вперёд, нависая над старухой. — Или ты стала забывать под старость лет? Вроде не зря я тебя пичкаю зельями.
— Зельями? — фыркнула Клавдия Петровна. — Ты называешь свои побочные эффекты зельями?
Он вдруг улыбнулся. Широко, но холодно.
— Сколько тебе уже пошло? Двести три?
— Двести три, — подтвердила она. — Но если ты не заметил, мы договаривались, что я останусь молодой. А я превратилась в старуху!
— Вернёшь мне девчонку — сделаю тебя молодой, — спокойно ответил Влад. — Вернёшь то, что забрала когда-то.
Клавдия Петровна сжала кулаки так, что побелели костяшки.
— Ты…
Но он уже развернулся. Открыл дверцу чёрного «Мерседеса» и скользнул внутрь, даже не попрощавшись.
Колёса взрыли грязь. Клавдия Петровна стояла на крыльце, глядя вслед машине, и ненавидела себя за то, что ввязалась в эту историю много лет назад.
«Ты ещё пожалеешь, Эрагон, — подумала она. — Люди не игрушки. Даже через тысячу лет.»
*****
Влад вёл машину одной рукой, расслабленно, будто ехал по хорошей дороге, а не трясся по просёлочной дороге с ямами глубиной в колено. Но мысли его были далеко.
Сегодняшняя встреча… безусловно, порадовала.
Он снял очки, положил на панель. Глаза у него были светлые — почти белые, с едва заметной голубизной. Такие глаза бывают у слепых или у тех, кто слишком долго смотрел на что-то, чего видеть не следует.
«Наконец-то. Спустя столько лет. Спустя несколько тысяч лет — она вернулась.»
Он не ошибся. Её лицо, её запах, её душа — всё совпадало с точностью до миллиметра. Даже то, как она отшатнулась, когда он коснулся её щеки. Так же отшатнулась и в прошлый раз. Но тогда в тронном зале, она вела себя более дерзко.
«Сейчас главное — не спугнуть.»
Он знал цену времени лучше любого смертного. Слишком много раз он смотрел, как умирают те, кого он любил. Слишком много раз он обещал себе: больше никогда. Но каждый раз искал её. И каждый раз она уходила.
Влад нажал на газ. Лес за окном слился в зелёное пятно.
Он будет терпеливым. Самый большой промежуток он уже прожил без неё. Ещё один месяц — не срок.
От лица Александры
Тёплый ветер дул в лицо, пока я шла от машины Степана к подъезду. Он высадил меня прямо у дома — спасибо и на том.
— Я быстро, — пообещала я. — Через час буду.
— Два часа, — покачал головой Степан. — Клавдия Петровна строго сказала: ровно два, потом уезжаем. Она вас в лесу ночевать не оставит.
— Да помню я, помню.
Я сбежала по лестнице на третий этаж (лифт в нашей девятиэтажке умер ещё при царе Горохе) и открыла дверь своим ключом.
В квартире стояла тишина. Такая подозрительная тишина, которая обычно означает, что либо все умерли, либо кот замышляет недоброе.
И точно. На пороге меня встретил Кощей.
Сонин лысый кот. Я не знаю, зачем нормальному человеку заводить сфинкса. Он выглядит как инопланетный пришелец, который забыл надеть скафандр. Вся его морщинистая кожа, большие уши и влажные глаза вызывают у меня одну реакцию: фу.
— Кышь, — прошипела я, перепрыгивая через него, как через барьер на олимпиаде.
Кощей обиженно мяукнул и побрёл на кухню, по пути оставив на линолеуме потный след.
«Фу, мерзость, — подумала я. — И как Соня его целует?»
Я прошла в нашу комнату. Лёша лежал на кровати, укутавшись в одеяло по самые уши. На столе — горы грязных чашек, пустые пачки из-под чипсов. Телефон валялся на полу, разряженный в ноль.
Он даже не заметил, что я уезжала.
Я тихонько собрала свои вещи: джинсы, футболки, толстовку, смену белья, все крема, которые могли понадобиться (шесть банок, и это не считая ночных масок). Косметику тоже захватила — тоналку, консилеры, тени, тушь, три помады.
Раньше до встречи с Лёшей я вообще не красилась. Мне было всё равно. А сейчас… сейчас я хотела, чтобы люди видели меня красивой. Даже если эти люди — курица Плюха и бабка-ведунья.
«Хотя бабке, наверное, всё равно, — усмехнулась я про себя. — Она меня в баню отправляет и травой потчует.»
На кухне я решила приготовить Лёше завтрак. Просто чтобы он знал, что я о нём забочусь. Пожарила яичницу, поставила чайник.
Только я закончила, как в комнате зашуршало. Через минуту Лёша прошлёпал в ванную, потом вышел на кухню, протирая глаза.
Бывают такие моменты, когда ты ждёшь от любимого человека хоть капельки тепла. Ну, подойдёт, обнимет, скажет: «Соскучился». Но у нас с Лёшей было не так. Он вообще не любил телесные прикосновения. В этом плане нам приходилось тяжело — я люблю обниматься, а он уклоняется, как от пули.
Он сел за стол, увидел тарелку с яичницей, зевнул.
— Ты уже вернулась? — спросил он так, будто я была расписанием автобусов, которое он и так знает, но решил уточнить.
— Вернулась, — я постаралась, чтобы голос звучал спокойно. — Я вчера звонила тебе. Ты трубку не взял.
— Не начинай, Саш, — он потянулся за чашкой. — Я был на смене. Ты же знаешь, в баре работать сложно.
— Ты даже не спросил, где я была ночью.
— А зачем? Я знаю, что с тобой ничего не случится. Если бы случилось — ты бы мне сама набрала.
Я горько усмехнулась. Это была одна из наших главных проблем: Лёша считал, что беспокоиться — это лишнее. Со мной всё всегда хорошо. А то, что не хорошо — он не замечал или делал вид.
— Ладно, — я выдохнула. — Мне ещё на работу заскочить, отпуск оформить. Еда на плите, доготовишь сам.
Он кивнул, не поднимая головы.
— Ага.
Я вышла, хлопнув дверью.
«И как ты его любишь, Сашка? — спросила я себя в лифте. — Сама не знаю. Но люблю. Глупо, по-дурацки, но люблю.»