Татьяна Иванова – Любить вопреки 2 (страница 5)

— Что — простите? — я не поняла.

— Мать-и-мачеху.

— А как она выглядит?

Клавдия Петровна посмотрела на меня так, будто я спросила, как выглядит небо.

— Ты что, в двадцать лет не знаешь мать-и-мачеху?

— Ну извините, в городе мне она не особо пригождалась.

— Ох и навязалась же ты мне на голову! — простонала бабка. — Жёлтые цветы, маленькие, как одуванчики, только стебель чешуйчатый. Первые весной открываются. Не перепутаешь.

И она вышла, оставив меня с кашей и отваром.

Я допила зелёную гадость (горькую, но согревающую), натянула свои вчерашние джинсы и кофту — сегодня же в город, вещи заберу, чёрт возьми — и вышла на крыльцо.

— Клавдия Петровна! — крикнула я в сторону огорода. — А мне сегодня уехать нужно! Я же вчера говорила!

— Помню, — донеслось откуда-то из-за кустов. — Степан за тобой заедет к двенадцати.

— Что значит Степан заедет? Кто такой Степан?

Но бабка уже скрылась.

Я посмотрела на часы. Было шесть утра.

То есть пока я спала, эта боевая старушка уже успела кого-то нанять, всё обговорить и даже не спросила моего мнения. Ужас, а не бабка.

В руке у меня оказалась крошечная корзинка. Такая маленькая, что в неё влезло бы максимум два яйца, и то если яйца будут вегетарианскими.

— Это что? — спросила я в пустоту.

— Корзинка. Собирай, — раздался голос, уходя в огород.

Я вздохнула и пошла в поле.

Поле начиналось сразу за домом — небольшой луг, окружённый берёзами. Трава ещё была низкой, апрельской, но кое-где уже желтели первые цветы.

Мать-и-мачеху я узнала сразу — яркие жёлтые головки на чешуйчатых стебельках, без листьев. Они росли кучками, словно семьями: пять-шесть цветков вместе, без одного.

— Мило, — буркнула я и начала собирать.

Через пять минут корзинка была полна.

— Ещё! — крикнула бабка, когда я вернулась.

— Но она полная!

— Высыпай на стол и иди снова.

Я высыпала цветы на газету, разложенную на столе. Взяла пустую корзинку — и пошла снова.

Второй раз. Третий. Четвёртый.

На пятом заходе я уже злилась. Ноги хлюпали по сырой земле, спина болела, а мысли о душе и терапии развеялись как туман.

— Клавдия Петровна! — крикнула я, вернувшись с очередной порцией. — У вас обычной корзины нет? Я бы ведро нарвала и со спокойной душой поехала в город!

Она не ответила. Даже не взглянула на меня — сидела перебирала какие-то корешки и бормотала. На меня ноль внимания.

— Слушайте, — я повысила голос, — я, конечно, всё понимаю, но это идиотизм какой-то. Маленькая корзинка, бегать туда-сюда — это издевательство, а не сбор трав.

Она подняла глаза. Холодные.

— Тебе не нравится, калитка там, — сказала она вдруг. — Крыльцо — кривое. Работа — дурацкая. А теперь и корзинка маленькая. Так?

— Ну… — я растерялась.

— Бери корзинку и иди дальше. Пока не скажу «хватит».

Во мне вскипело. Непонятная ярость смешалась с обидой — на врачей, на болезнь, на эту незнакомую бабку, на всю эту ситуацию.

— Вы что, дуру нашли? — выпалила я. — Заставляете работать за просто так, а потом скажете, что вылечили? Развели тут рабовладельческий строй!

Я бросила корзинку на пол. Она жалобно стукнулась о половик и покатилась в угол.

— Я не собираюсь делать вид, что вы меня лечите, чтобы вы нажились на моей болезни!

Развернулась и вылетела из дома.

Шла быстро, тяжело, не разбирая дороги. В голове стучало: Где ты, Сашка? В какую дыру ты влезла? Зачем?

Я уже почти дошла до калитки, когда вдруг воздух кончился.

Легкие сжались, словно кто-то изнутри стиснул их в кулак. Я попыталась вдохнуть — ни звука, ни воздуха, только паника, поднимающаяся откуда-то из живота. Ноги подкосились, я села на ступеньку (на свою, такую гордую, но такую кривую), потом сползла наземь.

«Нет. Только не сейчас. Пожалуйста, не сейчас.»

Адская боль разлилась по телу. Я не могла пошевелить руками. Лежала на земле и смотрела в небо. И думала: вот оно. Конец. На этом крыльце, в этой дыре, без Лёши, без Сони, без врачей.

В глазах потемнело.

Но краем глаза я успела увидеть, как из дома вылетела Клавдия Петровна. Она не бежала — она словно летела. В руках — кружка с дымящейся жидкостью.

— Сашка! — заорала она так, что проснулись куры. — Открой рот, окаянная!

Я не могла открыть рот. Бабка наклонилась, грубо зажала мне нос — я рефлекторно открыла рот, и она влила туда отвар. Жидкость обожгла горло, но я проглотила. И ещё. И ещё.

— Пей, говорю, или помереть захотела?

Умирать я точно не хотела. Поэтому глотала, давясь и кашляя, пока кружка не опустела.

Сначала ничего не изменилось. Потом — медленно, очень медленно — боль начала отпускать. Сначала пальцы, потом кисти, потом тело перестало бить судорога. Я лежала на мокрой апрельской земле и просто дышала. Вдох. Выдох. Вдох.

— Так, — бабка схватила меня за шкирку. — Вставай. Идём.

В доме она влила в меня ещё один отвар. На этот раз тело и вовсе стало ватным, но уже не от приступа, а от тепла и спокойствия. Она уложила меня обратно на диван, накрыла одеялом, всунула в руки ещё кружку — уже с тёплым ромашковым чаем.

— Спи, — приказала.

— Но… работа… город… — прошептала я.

— Степан подождёт. Спи, сказала.

Я уснула раньше, чем успела сказать «спасибо».

*****

— Сашка! Подъём!

Чья-то рука трясла меня за плечо. Я разлепила глаза. Клавдия Петровна стояла надо мной, хмурая, но в глазах — что-то беспокойное.

— Вставай, Степан приехал.

— Что? — голос у меня был осипший, будто я неделю молчала.

Я медленно поднялась. Голова кружилась, но тело было лёгким — такого давно не было. Приступ закончился. Полностью. Исчез, как не бывало.