Татьяна Иванова – Любить вопреки 2 (страница 4)

— М-месяц? — Соня присвистнула.

— Ну да. И отрабатывать.

— Отрабатывать? Сашка, ты не думаешь, что она тебя просто разводит?

Я посмотрела на звёзды. Они уже зажигались на небе — бледные, неуверенные, но всё равно красивые.

— Не знаю, разводит или нет, — ответила я честно. — Но вариантов у меня больше нет.

На том конце воцарилась пауза. Соня вздохнула.

— Кстати, — я замялась, — ты Лёшу не видела? Я ему звонила, не берёт.

Ещё одна пауза. Уж слишком долгая.

— Лёшу? — переспросила Соня. — Нет… не видела. А что, он тебе не звонил?

— Нет. Я ему сама звонила. Не отвечает.

— Саш, — голос подруги стал жестче, — да брось ты его. Ну что это за парень, который за день ни разу не позвонил своей девушке, которая уехала к бабке-знахарке в глухую деревню?

— Может, у него что-то случилось? — начала я, хотя сама не верила в свои оправдания.

— Случилось. С ним постоянно что-то случается, когда ты ему нужна, — фыркнула Соня.

Я знала, что она его недолюбливает. Всегда считала, что он не тот человек, которому стоит доверять. Но Лёша был хорошим. Я это точно знала. Правда?

Мы ещё немного поболтали: Соня рассказала, что на работе бардак, что её кот опять нагадил в тапки, и что она всё равно считает, что я зря не послала эту бабку куда подальше. Я усмехалась, слушала, кивала.

И тут в проёме двери мелькнула тень. Клавдия Петровна стояла в коридоре и выразительно смотрела на меня.

— Сонь, всё, — сказала я. — Бабка палкой замахала. Я завтра позвоню.

— Удачи там. Не дай себя в рабство забрать!

— Постараюсь.

Я выключила телефон. Клавдия Петровна протянула мне белую длинную рубаху — льняную, мягкую, пахнущую сушёными травами.

— Это наденешь после бани. Иди, нечего мёрзнуть.

Баня стояла чуть поодаль, метрах в десяти от дома. Бревенчатая, чёрная от времени, с низкой дверью. Я вошла — и меня обдало жаром, влажным и густым, как объятие. Пахло берёзовым веником, деревом и ещё чем-то, от чего сразу расслаблялись плечи.

Я налила себе воды из бака, села на полок. Жар щипал кожу, но это было приятно — словно я столько лет была замёрзшей, а сейчас наконец-то отогревалась изнутри.

Не знаю, сколько я просидела. Время в бане течёт по-другому: не минутами, а вдохами. Когда я вышла, было уже совсем темно. Звёзды — боже, сколько же звёзд. В городе я видела только самолёты да крыши многоэтажек. А здесь небо раскрылось как книга: ни конца ни края, и ты на его фоне — маленькая, никчёмная, но почему-то живая.

На душе стало тепло и спокойно. Впервые за много дней.

В дом я вернулась на ватных ногах. Бабка уже спала — даже свет погасила, только в гостиной горела настольная лампа. На диване, который мне определили, была постелена свежая простыня, пуховая подушка и большое одеяло.

Я завернулась в него — горячая после бани, но на улице уже подстыла — и растянулась в полный рост.

—«Как же хорошо, — подумала я, закрывая глаза. — Может, эта бабка и правда что-то умеет? Раз на душе так спокойно…»

Сон пришёл мгновенно, без обычных тревог и судорог.

. *******

Проснулась я от того, что кто-то орал дурным голосом за окном. Сначала мне показалось, что это сигнализация. Потом я вспомнила, что я в деревне.

Петухи.

Я знала, что эти птицы орут громко, но чтобы настолько! Казалось, они сидят прямо у моего уха и надрывают горло.

Только я натянула одеяло на голову, как из кухни послышался голос Клавдии Петровны — бодрый, как утренний трактор:

— Сашка! Вставай!

Я промычала что-то нечленораздельное.

— Солнце уже встало, а ты всё спишь! Работы немерено! И отвар на столе стынет!

Я открыла один глаз. В щель между занавесками пробивался жёлтый свет.

Работы немерено. Шесть утра. Она серьёзно.

В большой льняной рубахе, босиком и с всклокоченными волосами я прошлёпала на кухню. Клавдия Петровна уже была во всеоружии: фартук поверх телогрейки, волосы собраны в пучок. На столе стоял стакан с зелёной жидкостью и тарелка овсяной каши.

Я села, хлопая глазами.

— С добрым утром, — буркнула я и потянулась к отвару.

Бабка не сводила с меня глаз. Я замерла.

— Что? — спросила я, не понимая, чего она ждёт.

— Как спала? — спросила она так, будто допрашивала.

— Удивительно хорошо, — призналась я. — Бессонница не мучила.

— Я спрашиваю: судороги были? Паралич?

— Не было. Думаю, ваш отвар помог.

Клавдия Петровна хмыкнула.

— Не в отваре дело.

— То есть?

— Чтоб тебя вылечить, — она сложила руки на груди, — мне надо понять, что тебя заставило в эту порчу войти.

Я замерла с ложкой у рта.

— В порчу войти? — переспросила я. — Можно в неё войти? А выход есть?

Она не оценила шутки. Смотрела так, будто видела меня насквозь.

— Расскажи-ка о себе, дорогая.

Я вздохнула. Спорить с бабкой бесполезно.

— Ну, я Александра. Вы уже знаете. Работаю в школе, педагог-организатор. Живу с подругой и молодым человеком.

— В одной квартире? — уточнила Клавдия Петровна, приподняв бровь.

— Да. А что такого? Так дешевле снимать.

Она покачала головой.

— Никогда не понимала вашего стремления жить в муравейнике.

— «Муравейник» — это дом, где есть горячая вода и не надо колоть дрова, — уколола я. — И где за тобой не бегают курицы с именем Плюха.

Бабка не обиделась. Даже улыбнулась краешком губ — впервые за всё время.

— Когда доешь и выпьешь отвар, — сказала она, — сходи в поле. Собери мать-и-мачеху. Она сейчас как раз набирает цвет.