Татьяна Иванова – Любить вопреки 2 (страница 3)

Ладно, бабка. Сыграем в твою игру.

— Клавдия Петровна! — крикнула я. — А где доску взять?

— В сарае, в куче, — донеслось из дома.

Я пошла в сарай. Дверь не закрывалась, как я и заметила, и внутри был настоящий бардак: грабли, вёдра, старые колёса, верёвки. В углу — куча досок. Я подошла, начала перебирать. Первая доска — труха, вторая — гнилая, третья — с трещиной. Уже хотела выругаться, но вспомнила, что в прошлой жизни у меня была работа в офисе, а не выковыривание досок из кучи.

— Чёрт, — выдохнула я. — Где хоть молоток?

Молоток нашёлся на полке, рядом с каким-то жутким ржавым ключом. Я взяла его — лёгкий, но в руке сидел непривычно. И три гвоздя — тоже ржавые, с погнутыми шляпками.

Ну, вперёд, строитель.

Я вышла из сарая, направляясь к крыльцу. Доску держала в одной руке, молоток и гвозди — в другой. Примерила: старая доска сгнила посередине, её надо было выбить. Я потянула — она поддалась, но не вся.

— Не выбивай, а поддень! — крикнули с огорода.

Я вздрогнула. Клавдия Петровна стояла у забора, смотрела на меня с выражением, очень похожим на умиление. Только, кажется, она умилялась моей глупости.

— Чем поддеть? — спросила я.

— Мозгами, — буркнула она и скрылась за углом.

«Вот старая ведьма,» — подумала я с ненавистью и одновременно с какой-то странной теплотой. Странной потому, что давно уже никто не разговаривал со мной так прямо и без соплей.

Я нашла в сарае ломик — тяжёлый, выше меня. Поддела доску — она с треском вылетела. Новая доска подходила по размеру, но кривая — пришлось подгонять. Через десять минут пытки я прислонила её к месту, приставила первый гвоздь.

— Ударю — и всё, — сказала я себе для храбрости.

Ударила.

Гвоздь согнулся.

Я выругалась так, что куры в курятнике заволновались. Хотелось кинуть молоток подальше в лес и уйти пешком в город. Но я вспомнила: приступы, врачи, деньги — и не ушла.

— Не так! — раздалось за спиной.

Клавдия Петровна стояла в двух шагах, выхватила молоток, ловко выдернула согнутый гвоздь, взяла новый, приставила — и одним чётким ударом забила его наполовину.

— Видела? Ровно держи. Не наклоняй. Бей по шляпке, а не по пальцам.

— Да я… — начала я.

— Пробуй, — она вложила молоток мне в руку. — У тебя до утра времени есть.

И ушла, насвистывая что-то народное.

Я посмотрела на оставшиеся два гвоздя, на доску, на свои убитые кроссовки — и рассмеялась. Прямо в голос, во дворе, под крик перепуганных кур.

— Месяц, — сказала я гвоздю. — Переживу. И эту бабулю переживу.

Гвоздь не ответил, но мстительно блеснул ржавчиной.

Солнце клонилось к закату. Воздух стал холоднее, но всё ещё пахло землёй, травой и наступающим маем. Где-то в лесу запела птица — так звонко, будто смеялась надо мной.

Я сжала молоток.

Была не была.

========== Часть 2 ==========

С крыльцом было покончено.

Сказать, что оно выглядело ужасно — ничего не сказать. Любой мужик, взглянув на моё творение, перекрестился бы. Любая баба — тоже. Доски сидели криво, гвозди торчали в разные стороны, а одна из них вообще треснула пополам, когда я забивала последний гвоздь. Но я честно попыталась.

— «Старуха должна понимать, — думала я, — что мастер из меня, как из собаки балерина.»

Пока я любовалась (если это слово тут уместно) результатом своего труда, Клавдия Петровна уже гремела в доме. Банки и склянки сталкивались друг с другом с таким звуком, будто она собиралась не ужин готовить, а химическую бомбу.

— Сашка, иди есть! — раздалось из глубины избы.

Я вошла. Прошла мимо той самой прихожей с травами (запах стал ещё гуще — добавилось что-то сладкое, похожее на мёд с перцем) и оказалась на кухне.

И вот тут я встала как вкопанная.

Кухня оказалась… сказочной. Окна — большие, почти во всю стену, выходили на лес. Через них заливался закатный свет — оранжево-розовый, мягкий, какой бывает только в конце апреля, когда солнце уже устало за день, но ещё не хочет уходить. И прямо под окнами тянулась длинная деревянная столешница. На ней — веревочки с пучками трав, разложенные листья, маленькие ножи, ступки. Всё это было каким-то доисторическим, но при этом аккуратным.

— «Прямо как у ведьмы из «Ведьмака», — подумала я. — Только без монет и с кашей.»

— Садись, — Клавдия Петровна кивнула на табуретку и поставила передо мной тарелку.

Я села. В тарелке дымился суп. Больше всего он походил на уху — пахло рыбой, укропом и чем-то незнакомым.

— Ешь, — коротко приказала бабка и села напротив.

Мы молча поужинали. Я несколько раз пыталась заговорить — спросить про приступы, про травы, про то, как она вообще догадалась, что это «снаружи». Но Клавдия Петровна либо отмалчивалась, либо отвечала односложно, всем видом показывая: «не до разговоров». После третьей попытки я сдалась.

— «Собеседник из неё, как из меня плотник,» — усмехнулась я про себя.

Бабка поднялась, унесла тарелки, а когда вернулась, то огорошила:

— Давай, в баню.

— В смысле — в баню? — не поняла я.

— В прямом. Топится уже.

Я открыла рот, но возражать не стала. Уж мыться в нормальной бане — не гвозди забивать.

— Только я сначала на улицу выйду, позвоню.

Она пожала плечами и скрылась за дверью горницы.

Я вышла на крыльцо (на своё новое, кривое — но гордое) и достала телефон.

Лёша. Мой парень. Три года вместе. Три года, как я мучаюсь с приступами, и он всё это время был рядом. Высокий, тёмноволосый, с правильными чертами лица, весёлый и милый, когда хотел им быть. В последнее время, конечно, мы стали чаще ссориться. Но это кризис любых отношений, да? Да и болезнь не добавляет радости.

Я нажала на знакомый номер.

Гудки. Длинные, тягучие, как эти апрельские сумерки.

Он не ответил.

Я набрала ещё раз. И ещё. На четвёртом гудки оборвались — абонент недоступен.

—«Он что, сбросил? Или батарейка села?»

Внутри кольнуло что-то неприятное, но я отмахнулась.

Потом дозвонюсь.

И вместо этого набрала Соню, подругу.

Она взяла трубку после первого же сигнала — будто сидела и ждала.

— Ну?! — выпалила Соня вместо приветствия. — Что за бабка? Давай рассказывай!

— Бабка как бабка, — я понизила голос, хотя Клавдия Петровна была далеко. — Ничего особенного. Сказала, что сможет вылечить, но я должна пожить у неё месяц.