Татьяна Иванова – Любить вопреки 2 (страница 2)

— Отходит, — констатировала женщина. — Вставай давай.

Она рывком поставила меня на ноги, словно мешок с картошкой.

— Так зачем пожаловала? — спросила она так буднично, будто спрашивала, какой маршрут до города.

— Я… слышала, вы можете вылечить от любого недуга, — проговорила я, всё ещё хватаясь за сердце.

Она хмыкнула.

— От недуга — может быть. Но не от любого. И не сразу.

Говорила она по-старинному, с «оканьем» и какой-то тягучей интонацией. Я переступила с ноги на ногу, посмотрела на свои убитые кроссовки, потом на неё.

— Понимаете, — начала я. — Шесть лет назад начались приступы. Сначала бессонница, тошнота. Потом хуже. Врачи разводят руками — по анализам я абсолютно здорова.

— Здорова, — повторила она насмешливо. — А чего ж приехала?

— Меня… тошнит без причины, тело немеет, судороги по ночам… — перечисляла я, чувствуя себя симулянткой.

— Ясно, — бабка повернулась и пошла к дому. — Проходи в избу. Да гляди под ноги, не наступи в… впрочем, всё равно наступишь.

Я последовала за ней, стараясь не шлёпать по лужам громко — было стыдно, что это вообще происходит.

— А курица ваша, — сказала я для поддержания разговора, — очень боевая.

— Это не курица, это Плюха. Идиотка редкая, — бросила бабка, не оборачиваясь. — Несётся где попало, а потом от агрессии страдает.

Я подавила смешок.

Плюха. Она назвала курицу Плюхой.

Мы зашли в дом. Сначала была прихожая — точнее, помещение метра три на три, всё заставленное полками. На полках — банки с чем-то сушёным, пучки трав, подвешенные к потолку, маленькие мешочки, пузырьки с мутной жидкостью. Запах стоял густой: мята, полынь, мёд и ещё что-то горькое, лекарственное.

— Вы как будто… — я запнулась.

— Ведьма? — закончила за меня бабка. — Говори, не бойся. Всё равно все так думают. Но я знахарка.

Я открыла рот, но не нашла, что сказать.

— Садись, — Клавдия Петровна указала на табуретку.

Я села. Она вытащила с полки пучок сухой травы, сунула в глиняную кружку, чиркнула зажигалкой. Трава задымилась сладким, пряным дымом. Она начала водить кружкой вокруг моей головы, бормоча что-то себе под нос. Я сидела не дыша — не столько от священного трепета, сколько от того, что боялась вдохнуть дым и начать кашлять.

— Так, — сказала она наконец, потушила траву о ладонь и поставила кружку. — Чую. Это не внутри, — она ткнула меня пальцем в живот. — Вся грязь снаружи.

— Что значит «снаружи»? — не поняла я.

— То и значит. Порча на тебе. Или дурной глаз. Или кто-то нашептал. Три года назад?

— Шесть, — поправила я.

Её брови полезли вверх. Она снова посмотрела на меня — теперь уже не просто сверля, а изучая, как букашку под лупой.

— Шесть, значит. Крепко засело.

— Вы можете помочь? — спросила я.

— Могу, — кивнула она. — Но не за раз. За месяц поживёшь у меня.

— Месяц?!

— Не рычи. Я сказала — месяц. Нужно жить у меня, каждый день делать то, что скажу. Травы пить, в бане париться, наговоры читать.

— Наговоры? — я поперхнулась. — Какие ещё наговоры? Вы серьёзно?

— А ты думала, я волшебной таблетке дам? — женщина упёрла руки в бока. — Нет, милая. Здесь я помогу тебе, а ты поработаешь.

— Но я работаю, — начала спорить я. — У меня работа, квартира, ипотека…

— Ипотека, говоришь? — она усмехнулась. — В деревне ипотеки нет. Будет у тебя месяц ипотеки — бабкиной науке.

— Это какая-то шутка?

— Я не шучу, — вдруг резко сказала она. — Либо живёшь у меня месяц, без отлучек, и слушаешься как миленькая. Либо ищи другого лекаря.

Она повернулась и вышла из прихожей в дом. Я осталась сидеть, на табуретке, в компании пучков трав и запаха полыни.

«Месяц. С бабкой. В деревне. В конце апреля — мае.» — мысли метались как угорелые. —» Это последняя надежда, Сашка. Врачи сказали «здорова», психолог сказал «у вас стресс», а эта говорит порча. Или она психованная, или я.»

Я встала, пошла за ней.

Из прихожей можно было пройти в чистую горницу — там стояла большая русская печь, застеленная половиками. За печью — ещё одна комната, спальня. Но бабки не было. Тогда я выглянула на улицу — задняя дверь вела в огород.

Огород оказался сюрпризом. Небольшой, но весь поделённый на грядки. И на грядках — помимо обычной морковки и свёклы, которые я ещё как-то узнала, — росли совершенно странные растения. С листьями как у лопуха, с фиолетовыми цветами, с мелкими ягодами. Старуха с корзиной ходила между ними, приседая, что-то срывая, нюхая.

— Надумала? — спросила она, не оборачиваясь.

— А у меня есть выбор? — ответила я мрачно.

— Нет, — она выпрямилась. — Звать-то тебя как?

— Александра.

— Сашка, значит. Я Клавдия Петровна.

— Приятно познакомиться, Клавдия Петровна, — машинально сказала я и тут же добавила: — Только я без вещей. Не знала, что останусь. Думала, на час приехала.

— Ну, ночь сегодня здесь переночуешь, — она махнула рукой в сторону дома. — Что надеть — найдём. А завтра съездишь в город, соберёшься и приедешь с вещами.

— А на работе? — начала я.

— Предупредишь, — отрезала Клавдия Петровна. — Или скажи, что заболела. Не все же тебе по врачам бегать. Месяц отдохнёшь.

— Отдохну? — я не поверила своим ушам.

— Конечно. Будешь мне помогать по хозяйству. Огород, куры, дом. И себя заодно починишь.

— То есть… вы меня бесплатно лечить будете? — осторожно спросила я.

— Не бесплатно, — она наконец повернулась, уставилась на меня снизу вверх. — За работу. Заметил, поди, как я захожу, крыльцо у меня?

Я вспомнила вход. Две ступеньки, и одна из досок сгнила и провалилась.

— Заметила, — кивнула я.

— Вот. Доску новую положишь, гвозди забьёшь. И не только. Забор у калитки чинить, траву полоть, курам корм давать — всё в твои обязанности.

Я чуть не поперхнулась.

— Я гвоздь забить не смогу, — призналась честно. — Я вообще ни разу в жизни молоток не держала.

— Научишься, — Клавдия Петровна была непоколебима как скала. — Не велика наука. Гвоздь приставил, сверху стукнул — и готово.

— А если палец ушибу?

— Тогда будешь умнее.

Она повернулась и пошла к дому. Я осталась стоять среди странных растений с ощущением, что меня развели как последнюю дуру. Но внутри — в самой глубине — теплилась надежда. Она сказала «вылечу». Никто из врачей такого не говорил.