Татьяна Иванова – Любить вопреки 2 (страница 1)
Татьяна Иванова
Любить вопреки 2
Любить вопреки
Иванова Татьяна
========== Часть 1 ==========
Глава 1. Кустово
Машину трясло после каждой кочки так, словно кто-то снизу бил кувалдой по днищу. Мой желудок услужливо напоминал: если дорога не станет лучше, он благоразумно выкинет всё, что накопилось за последние четыре часа — включая, возможно, пару легких.
Я уже раз десять пожалела, что вообще согласилась на эту авантюру. Но обстоятельства, в которые жизнь меня засадила, как в старый, дырявый ботинок, не оставляли выбора. Ничего не поделаешь.
Шесть лет назад началась моя болезнь. Сначала обычные симптомы: бессонница, тошнота, головокружение. Такие слабые, что я не придала им значения. Потом сон нормализовался, и я даже поверила — всё прошло. Наивная.
Начались вспышки.
Состояние, когда тело немеет, будто его накачали новокаином, а потом появляются адские боли. Я уже молчу про сон: либо тело парализует — лежишь как бревно, а мысли мечутся в панике, либо судороги скручивают так, что просыпаешься с криком и прикушенным языком.
Врачи разводили руками. Анализы в норме. «Вы здоровы, — говорили они. — Вам к психологу». Тот был бессилен: со мной действительно не было ничего «такого», чтобы объяснить приступы.
Я объездила столько врачей, сколько позволял карман. А карман стремительно усыхал, как река в засуху. Последней надеждой стала эта бабка.
Подруга рассказала: её коллега говорила, что у той вылечиваются все — любой недуг бабка убирает как рукой. Я мало верила, но после бесконечных анализов и больниц поняла — попробовать стоит. Хуже точно не будет. Разве что бабка окажется маньячкой, которая закапывает городских под курятником. Но на этот риск я была согласна.
Очередная кочка вернула меня из размышлений. Я стукнулась головой о стекло.
— Вы специально ямы выбираете? — проворчала я.
Таксист промолчал. Вид у него был такой, будто он сам себе уже пять раз пожалел, что взялся за этот заказ.
Мы ехали всё дальше в глубь леса. Дорога становилась хуже — сначала асфальт кончился, потом гравий, потом осталась просто глина, перемешанная с прошлогодними листьями и, кажется, слезами всех водителей. Зато лес за окном — красивый в своей апрельской голизне. Берёзы стояли с набухшими почками, на кончиках веток уже проклюнулась липкая зелень — та самая, майская, которую едва видно, но уже чувствуешь запах. Пахло прелой листвой, сырой землёй и чем-то сладковато-гнилым — началом мая, когда весна уже устала быть весной и хочет скорее стать летом.
Я — человек, который всегда стремился в город. Единственное место, где, как я считаю, можно развиваться. Что можно делать в деревне? Сидеть на завалинке, грызть семечки и ждать, пока борщ сварится? Но люди, которые любят природу, сейчас, наверное, возмутятся.
— Ну, каждому своё, — заключила я мысленно, пока очередная кочка не подкинула меня так, что я лязгнула зубами.
Вдали показалась вывеска. Старая, покосившаяся дощечка с выцветшей надписью: «Кустово».
— Интересное название, — хмыкнула я.
Таксист сбавил скорость до пешеходной. Мы въехали в деревню. И тут я поняла, что слово «деревня» — это ещё громко сказано. Кладбище домов. Многие избы стояли с провалившимися крышами, окнами, заколоченными крест-накрест. Я по пальцам пересчитала жилые: дым из трёх труб, у одной калитка свежевыкрашена зелёным, у другой — занавеска на окне, похожая на простыню из советского прошлого.
Мы свернули на тропинку, которая уходила куда-то в лес. Таксист заглушил двигатель.
— Ну что, приехали.
— Это где? — я огляделась. Вокруг только деревья, грязь и тишина, нарушаемая где-то далеко петухом. — Вы довезёте меня до неё?
Он почесал подбородок. Сильно почесал, словно пытался найти там ответ.
— Сейчас вам прямо по тропе, метров триста, и упрётесь прямо в её дом.
— Вы издеваетесь? — я почувствовала, как злость поднимается из желудка. — По лесу тащиться с рюкзаком? В грязи? В кроссовках?
— Дорога дальше плохая, — он виновато развёл руками. — Боюсь, не выедем. Завязнем — я вас потом выталкивать не смогу.
Я закрыла глаза, мысленно пересчитала до десяти. Бесполезно.
— Ладно. Вы меня хотя бы подождёте? — спросила я так сладко, насколько могла. — Я быстро поговорю и назад.
Он кивнул:
— Да-да, конечно.
Его глаза говорили: «Я уеду, как только ты скроешься за деревьями».
Я вздохнула, как человек, который подписывает себе смертный приговор. Открыла дверь — и нога сразу же погрузилась в холодную, противно чавкающую жижу.
— Отлично, — сказала я в пустоту. — Просто прекрасно.
Земля в конце апреля ещё не просохла. Местами стояли лужи, но в основном это была такая каша из песка, глины и прошлогодних листьев. Мой белый кроссовок стал серо-коричневым за одну секунду.
Я хлюпала и старалась не упасть, выбирая дорогу так, словно проходила минное поле. Осторожнее. Наступать на кочку — под ней может быть вода. Наступать на листья — они скользкие. Идти по траве — там может быть нора крота, и нога провалится. Чувствовала я себя Шерлоком Холмсом, только вместо Лондона — болото, вместо преступления — борьба за выживание.
Кроссовки были безвозвратно убиты. Я плюнула и пошла прямо, переставая выбирать дорогу.
Через пять минут такого «трекинга» вдалеке показался домик. Я даже остановилась.
Ожидала увидеть покосившуюся избушку на курьих ногах, с провалившейся крышей и черепом на заборе. Реальность оказалась страннее. Изба стояла старая, с почерневшими от времени брёвнами, но при этом — пластиковые окна! Стеклопакеты, мать их, евро-окна. И дверь стеклянная — за которой, кажется, виднелись тюлевые занавески.
— Вот это коллаборация, — пробормотала я. — Бабка-знахарка с ремонтом от «Леруа Мерлен».
Калитка… о, калитка. Доски стояли так, как стоят зубы у бездомного после драки: то есть одни шатаются, других нет, а оставшиеся смотрят в разные стороны. Я потянула её на себя — она жалобно скрипнула и поддалась.
Внутри двора было… интересно. Справа — курятник, откуда доносилось утробное кудахтанье. Слева — сарай с дверью, которая не закрывалась. Прямо — дом с пластиковыми окнами. И тишина. Ни собаки, ни кота, ни человека.
— Эй! — крикнула я. — Здесь есть кто-нибудь?
Тишина. Только ветер шевелил прошлогоднюю траву на нескошенном газоне.
Я сделала шаг, второй. Осторожно обходила лужи во дворе — их было меньше, чем на улице, но всё равно достаточно, чтобы я проклинала день, когда купила белые кроссовки.
— Простите! Мне подсказали… Вы можете помочь? — голос мой звучал жалко, даже для меня самой.
И тут из-за угла дома вылетело что-то коричневое. Я отшатнулась, вскрикнула. Собака? Волк? Чудовище?
Нет. На меня с боевым кличем, больше похожим на икоту, неслась курица.
Серьёзно.
Обычная деревенская курица.
Она растопырила крылья, подпрыгивала и издавала такие звуки, будто её душили в такт. Я попятилась, наступила в лужу, но курица не отставала — она бежала сзади, явно намереваясь клюнуть меня за то, что посмела войти на её территорию.
— Кыш! — заорала я. — Пошла прочь, птица!
Курица не слушалась. Я уже приготовилась бежать в сторону калитки, когда из-за угла выскочила старуха.
На вид ей было лет сто. Седые, сбитые в колтун волосы, лицо в морщинах, но глаза — чёрные, живые, сверлящие. Одета в телогрейку и резиновые сапоги, а в руке — прут.
— Стой, окаянная! — крикнула она курице. — Вот поймаю — точно на суп пущу!
Курица, словно поняв угрозу, резко свернула в курятник. Бабка остановилась, перевела дух и только потом заметила меня.
Я стояла, прижавшись к стене сарая, спиной чувствуя, как шершавые доски царапают кожанку. В груди закололо — начался тот самый предвестник вспышки. Холодный пот выступил на лбу.
— А ты кто такая? — спросила старуха, и голос у неё был как наждак по стеклу.
— Меня… к вам направили… — вымолвила я сипло. — Сказали, вы можете помочь…
И тут же ноги подкосились. Я начала сползать по стене, не в силах держаться.
— Эй! — бабка подскочила ко мне, ухватила за плечо. — Не падай! Чего расселась?
— Я звала… — дыхание сбивалось. — Вы не слышали…
Она внимательно посмотрела мне в глаза, принюхалась. Я чувствовала, как приступ медленно отступает — иногда так бывало, если вовремя сесть и не паниковать.