Татьяна Иванова – Любить по особенному (страница 11)

Но меня уже занесло. Я встала, опираясь руками о стол.

— Нет! Я всё поняла! Вы — блестящий тактик, верно? Взвешиваете «риски» и «пользу». Одна жизнь против «баланса». Удобно, да? Особенно когда это не ваша жизнь на кону! Вы видели, как она умирает? Или вам просто принесли отчёт, где её боль значится как «приемлемые операционные потери»?

Кай побледнел как полотно. Эрагон сделал шаг вперёд, и пространство между нами словно сжалось, наполнившись морозным электричеством.

— Молчи. Сейчас. Ты не знаешь историю этой метиски. Не знаешь, что её преданность ставилась под сомнение. Не знаешь, что «Красный пепел» три века назад, будучи применённым неосторожно, стёр с лица земли целый квартал вместе с «спасёнными». Твоё мнение, основанное на наивном представлении о справедливости, а здесь — это опасный шум.

— А ваше мнение, основанное на цинизме, — это приговор! — парировала я, чувствуя, как трясутся колени. — Вы так боитесь любого риска, что готовы заморозить всё живое вокруг! Вы говорите о долге и ответственности, но где ваша ответственность перед той, кто отдала за вас часть своей жизни?!

Он был передо мной в один миг. Не приблизился — возник. Его рука сжала край стола рядом с моей рукой так, что древнее дерево треснуло.

— Я несу ответственность за каждого в этой цитадели! — его голос впервые сорвался на низкую, хрипящую грань, в которой плескалась вся накопленная за века ярость и тяжесть. — За Кая, который сейчас готов броситься на меч из чувства вины! За лекарей, которые могут погибнуть, если магия метиски выйдет из-под контроля! За сотни других, чьи жизни будут там! Я должен выбирать наименее ужасный из плохих вариантов! А не тот, что успокоит чью-то совесть или покажется «правильным» в сказке! Ты думаешь, мне легко подписывать такие приказы? — В его глазах, вплотную приблизившихся к моим, мелькнуло что-то жуткое и обнажённое. — Ты думаешь, я не вижу её лица каждый раз, когда закрываю глаза?!

Он отшатнулся, как от огня, резко выпрямившись. Дыхание его было, как у загнанного зверя, но уже через секунду железный контроль вернулся, сгладив все черты.

Кая стоял, потрясённый, со слезами на глазах. Я же чувствовала, как почва уходит из-под ног. Я нападала на него, видя лишь одну сторону трагедии. А он нёс на своих плечах все её стороны сразу.

— Убирайся, Кая, — тихо, но неоспоримо приказал Эрагон. — И передай главному лекарю: я разрешаю применение Красного пепла. Начните подготовку немедленно.

— Серафим… — прошептал бессмертный.

— ВЫПОЛНЯЙ ПРИКАЗ!

Кая выскочил из библиотеки. Мы остались одни. Тишина давила, густая и горькая.

— Вы… вы изменили решение, — тихо сказала я.

— Нет, — холодно ответил он, глядя куда-то мимо меня. — Я пересмотрел расчёт рисков. Твоя эмоциональная вспышка была лишь показательным фактором. Она, однако, наглядно продемонстрировала, как быстро неконтролируемое сострадание превращается в самоуверенное невежество, способное подорвать дисциплину. Ты публично усомнилась в решении Серафима перед подчинённым. Этого я допустить не могу.

Мне стало стыдно. По-настоящему, жгуче стыдно.

— Я… я не хотела подрывать ваш авторитет. Я просто…

— Ты просто увидела чужую боль и потребовала её немедленно устранить, не думая о последствиях. Это детский подход к миру взрослых трагедий. — Он, наконец, посмотрел на меня. Взгляд был уставшим до самого дна. — Завтра на рассвете ты отправишься со мной. Будешь присутствовать при подготовке. Увидишь, сколько людей будет рисковать жизнями ради одной. И, возможно, поймёшь разницу между дешёвым пафосом и настоящей ценой решения.

— Хорошо, — кивнула я, не в силах выдержать его взгляд.

— И ещё одно, — добавил он, возвращаясь к своему креслу, но больше не садясь в него. — Если ты когда-нибудь снова позволишь себе публично оспорить мой приказ, наши «партнёрские» отношения закончатся. Ты будешь переводить книги в запертой комнате под круглосуточной охраной, без права выхода и без права голоса. Понятно?

Это был ультиматум. Чёткий и ясный.

— Понятно.

— Тогда иди. Тебе нужно готовиться. Ритуал начнётся с рассветом.

Я вышла, чувствуя, как смешались в душе жгучий стыд, горечь и странное, новое чувство — не уважения, а скорее, признания. Признания того, что бремя, которое он несёт, настолько чудовищно, что даже его холод — лишь тонкая корка на поверхности кипящей магмы ответственности. Мы снова оказались по разные стороны баррикады. Но на этот раз я увидела, что на его стороне — не равнодушие, а адская кузница, где каждое решение выковано из огня невозможных выборов. И этот ад был куда страшнее, чем я могла представить.

5 глава

Холод каменных стен здесь въедается в кости по-другому. Он не просто морозный — он тяжелый, спёртый, пропитанный годами отчаяния и боли. Я шла за Эрагоном по узкому коридору, стараясь не смотреть в темноту за ржавыми прутьями. Но взгляды цеплялись за меня — колючие, полные ненависти или пустого безумия. Воздух пах ржавчиной, потом, мокрым камнем и чем-то сладковато-гнилым, от чего сводило желудок.

Он остановился перед не то камерой, не то нишей в скале. За решёткой, прикованная к стене цепями, сидела она. Эмилия. Чёрные, как смола, прожилки ползли по её шее, пульсируя. Её крылья были скрючены, но взгляд… её взгляд был острым, яростным и абсолютно живым. В нём было то самое упрямство, которое, как сказал Дедушка Ли, роднило нас. Но искажённое болью и этой чёрной заразой до чего-то чужого, опасного.

Рядом с решёткой стоял молодой лекарь. Он был бледен, пальцы нервно перебирали ампулы на поясе. В одной руке он уже держал шприц, заполненный веществом, которое светилось изнутри тревожным, багровым светом. Красный Пепел. От одного взгляда на него по спине пробежали мурашки.

— Состояние критическое, Серафим, — голос лекаря дрогнул. — Протокол предписывает…

— Делайте, — прозвучал ровный, безразличный голос Эрагона. Он стоял в стороне, его лицо в полумраке было похоже на маску из тёмного мрамора. Он просто наблюдал. Как за экспериментом.

Лекарь, стараясь не смотреть Эмилии в глаза, быстрым движением ввёл ей содержимое шприца в шею.

Сначала ничего. Потом она вздрогнула. Словно её ударило током. Потом её тело начало биться в конвульсиях, цепи загремели, брякнув о камень. Чёрные прожилки стали трескаться и осыпаться, но под ними кожа не возвращалась к нормальному цвету — она светилась изнутри багровым, жидким, болезненным светом. Этот свет сочился из её кожи, из глаз, из-под ногтей. Она закричала. Но это был не крик боли. Это был рёв. Рёв невероятной, распирающей изнутри силы.

С громким треском лопнули цепи. Одна. Вторая.

Лекарь отпрыгнул, но слишком поздно.

Её рука — уже не рука, а нечто с длинными, изогнутыми когтями из того же багрового света — пронзила решётку, как будто той и не существовало, и вонзилась ему в грудь. Раздался хлюпающий, мокрый звук, который я услышала слишком отчётливо. На лице юноши застыло чистое недоумение. Он посмотрел вниз, на свою окровавленную форму, потом на искажённое багровым светом лицо Эмилии. И захрипел.

Эрагон двинулся. Не тогда, когда цепи лопнули. Не тогда, когда она закричала. А в тот самый миг, когда её рука пронзила решётку. Не было ни вспышки гнева, ни боевой стойки. Просто шаг вперёд. Быстрый, точный, неотвратимый. Его собственная рука мелькнула в воздухе. Я даже не увидела удара. Услышала короткий, сухой хруст. Как ломается сухая ветка.

Рёв оборвался. Багровый свет в глазах Эмилии погас, как перегоревшая лампочка. Её тело, всё ещё пронзающее лекаря, обмякло и рухнуло на пол, увлекая его за собой. Два тела в странном, ужасном объятии. Лужа крови начала растекаться по камню, чёрная в этом тусклом свете.

Тишина. Давящая, абсолютная. Только ровное, чуть слышное дыхание Эрагона. Он стоял над ними, слегка склонив голову, будто проверяя качество работы. Ни тени сожаления на его лице. Ничего. Просто факт.

Потом он медленно повернулся ко мне. Я чувствовала, как холод от стены, к которой я инстинктивно прижалась, проникает сквозь одежду. Но это был ничто по сравнению с ледяным оцепенением внутри. Я не могла оторвать взгляд от пустых, широко открытых глаз лекаря. Мальчишки. Он выглядел как мальчишка.

— Вот последствия, — произнёс Эрагон. Его голос вернул меня в реальность, плоский и безжизненный, как гладь мёртвого озера. — Твоё требование справедливости. Красный Пепел дает силу, но если разум сломан, это легко приведет к гибели. Риск был оценён. Решение принято. Результат — перед тобой. Две смерти вместо одной.

Он развернулся и пошёл прочь. Его плащ скользнул по мрамору, не издав ни звука. Мои ноги, будто чужие, сами понесли меня за ним. В голове гудело. Картина с хлюпающим звуком и тем хрустом накладывалась одна на другую, снова и снова. Мой голос. Мой вызов. Моя вина.

Когда мы вышли из тюремного блока в пустой коридор, меня затрясло. Дрожь шла из самой глубины, сжимая горло и заставляя зубы стучать. Я обхватила себя руками, пытаясь остановить это, но безуспешно. Перед глазами снова встал взгляд молодого лекаря — шок, непонимание, а затем пустота.

Эрагон остановился. Он обернулся, и его взгляд — всё такой же пронзительный — на секунду задержался на моём лице, на бессильно дрожащих руках. Что-то в его строгом выражении смягчилось. Не растаяло, а скорее… потускнело, уступив место глубокой, немой усталости, которую он никогда раньше полностью не показывал.