Татьяна Иванова – Любить по особенному (страница 10)

—Какая? — перебила я.

—Наивная, — поправил он, и его палец лег на переплет лежавшей рядом книги. Затем он легким движением сдвинул ее через стол ко мне. — «История Ангелов и Падших». Изучи. Это поможет с переводом.

— Погоди, — я нахмурилась. — А зачем тогда я пришла? Ты же обещал объяснять!

—Пока ты не принесла ничего нового, а у меня много дел. Можешь возвращаться в свою комнату.

— Хорошо— фыркнула я, хватая книгу. — Пойду читать историю.

Я резко поднялась и вышла, чувствуя на спине его тяжелый, неотрывный взгляд. В нем было что-то… аналитическое. Не гнев, а скорее оценка. И в этом было что-то странно тревожащее.

*******

Холодное перемирие после визита Дедушки Ли длилось недолго. Уже на следующий день наше вынужденное сотрудничество дало трещину.

Эрагон указал на древнюю бумагу, лежащий на столе между нами, как на поле боя.

— Твой перевод второй главы содержит критические смысловые ошибки. Ты перевела «гибель баланса» как «причина равновесия». В контексте древнего языка это меняет всё. Одно — это гибель, другое — сухое логическое умозаключение.

Я, не выспавшаяся и уже три часа копошащаяся в пыльных словарях, почувствовала, как во мне закипает раздражение.

— Может, вы, о всезнающий, тогда напишете для меня подробную инструкцию? «Как правильно понимать мёртвые языки за пять минут, для чайников»! Я не лингвист-бессмертный, я выживала в аду, а не конспектировала грамматику!

Он даже не раегировал. Его пальцы ровно лежали на столе.

— Выживание здесь зависит от точности. От твоей точности. Ошибка в трактовке ритуала или свойства артефакта может иметь катастрофические последствия. Я не могу допустить неточностей.

— А я не могу работать под таким давлением! — я вскочила, и стул с противным скрипом отъехал назад. — Вы смотрите на меня, как на неисправный инструмент, который вот-вот сломается. Каждый вздох, каждое сомнение — всё только подтверждает вашу мысль о том, какая я никчёмная смертная!

Впервые за время нашего общения его веки чуть дрогнули. Не эмоция, а скорее признак активной аналитической работы.

— Я не считаю тебя никчемной. Негодный инструмент выбрасывают. Со мной ты ведёшь диалог. Чаще даже перепалку, — его голос оставался ровным, что бесило ещё больше. — Но твои методы хаотичны. Ты пытаешься понять историю древних пророчеств, не зная алфавита.

— А ваши методы — это душить всё живое! — я развела руками, указывая на грандиозную библиотеку. — Здесь тысячи историй, драм, надежд, а вы видите в них только набор данных для анализа! Может, в этом и есть ваша ошибка? Вы ищете ответы в сухих формулировках, а они, — я ткнула пальцем в злополучную книгу, — написаны кровью и страстью! «Создательница» — это не титул, это, возможно, крик души! А вы заставляете меня переводить это, как бухгалтерский отчёт!

Наступила тишина, густая и тяжёлая. Эрагон откинулся в кресле. Его поза по-прежнему была расслабленной, но в воздухе повисло напряжение, словно перед грозой.

— Страсть, — произнёс он наконец, и это слово в его устах прозвучало холодно и отчуждённо, — привела к падению целых династий. Кровь, которую ты так романтизируешь, залила поля сражений, которые я был вынужден расчищать. Ты говоришь о драме. Я видел, как «драма» обрекает на смерть целые поселения. Твоё необузданное, эмоциональное восприятие — это роскошь, которую я не могу себе позволить. И тебе — тоже. Не здесь.

В его словах не было злобы. Была усталая, беспощадная констатация факта. И это ранило глубже любой насмешки.

— Значит, я должна стать как вы? Холодным роботом, который боится собственных чувств?

— Я не боюсь их. Я ими управляю. И предлагаю тебе научиться тому же. Иначе ты сгоришь. И не метафорически. Силы, о которых идёт речь в этой книге, не прощают сантиментов.

Мы смотрели друг на друга через стол: я — дыша прерывисто, с горящими щеками, он — абсолютно неподвижный, лишь его стальные глаза фиксировали каждую мою микрореакцию. Это был конфликт не просто двух людей, а двух вселенных: спонтанной, жаждущей жизни — и выверенной, отгородившейся от неё ради выживания.

— Хорошо, — выдохнула я, сжимая кулаки. — Давайте по-вашему. Дайте мне правила. Чёткие, ясные. Алгоритм. Как вам угодно. Но тогда и вы примите моё условие.

Его бровь почти невидимо поползла вверх.

— Какое?

— Когда я задаю вопрос о контексте — о том, почему это было написано, что люди чувствовали, о чём мечтали — вы не отмахиваетесь. Вы объясняете. Вы говорите не только «что», но и «зачем». Иначе это не сотрудничество. Это диктатура. А против диктатуры, — я посмотрела ему прямо в глаза, — я, как вы правильно заметили, умею огрызаться.

Уголок его губ дрогнул. Настолько микроскопически, что можно было принять за игру света.

— Ты требуешь уроков истории и психологии древних цивилизаций.

— Я требую понимания! Без него мои переводы так и останутся «критически ошибочными»!

Он молчал несколько долгих секунд, его взгляд скользнул по стопкам моих черновиков, испещрённых пометками, стрелочками и отчаянными вопросительными знаками на полях.

— Принято, — наконец произнёс он. — Правила будут к вечеру. Что касается контекста… — Он встал, подошёл к одному из ближайших стеллажей и с невероятной точностью вытащил с полки неприметный том в потёртом переплёте. — Это хроники очевидца той эпохи, о которой идёт речь во второй главе. Личные записи. Не канонический текст. В них есть… субъективные впечатления.

Он положил книгу передо мной. Это был невероятный жест. Уступка. Признание, что мой метод, каким бы хаотичным он ни был, тоже имеет право на существование.

— Спасибо, — сказала я сдавленно, всё ещё находясь во власти противоречий: злости, обиды и странного, нового чувства — уважения к его строгости.

— Не благодари, — холодно парировал он, возвращаясь на своё место. — Это не подарок. Это стратегическая необходимость. Эффективность нашего сотрудничества должна возрасти. Теперь, — он вновь упёрся в меня взглядом, — исправь ошибку в третьем абзаце. И объясни своё первоначальное решение. Мне нужно понять ход твоей мысли, чтобы предугадать будущие погрешности.

И так становилось постоянно. Эрагон приказал приходить к нему каждый день, для проверки моего перевода. Заканчивалось все одиноково .Конфликты не были исчерпаны. Они были переведёны в новую плоскость. Из противостояния «огонь против льда» они превратились в сложное, напряжённое партнёрство, где каждое слово, каждый жест были одновременно вызовом и попыткой найти общий язык. Лёд Эрагона не растаял, но в нём появилась трещина — узкий канал для диалога. А моё пламя, хоть и не угасло, теперь было вынуждено научиться гореть не просто ярко, а целенаправленно. Мы не стали ближе. Мы стали… острее. И осознание того, что предстоящая работа будет постоянной битвой на истощение, где придётся отстаивать каждую крупицу своего понимания, заставило меня сжать зубы. В последнее время меня раздражало все, видимо вновь приближается вспышка. Еще до апокалипсиса мне поставили расстройство, регулировать я могла его с помощью таблеток . Естественно сейчас его нет.

Неделя спустя.

Напряжение копилось, как статическое электричество перед бурей. Поводом на этот раз стала не я, а кто-то другой. Вернее, что-то другое.

Я сидела, уткнувшись в словарь, когда в библиотеку, не постучав, влетел молодой ангел с перевязанной рукой и лихорадочным блеском в глазах.

— Серафим! Прошу аудиенции! Это не может ждать!

Эрагон, не отрываясь от карты с тактическими отметками, которыми он занимался параллельно моему переводу, лишь слегка повернул голову.

— Ты нарушаешь порядок, Кая. Войди и доложи, как положено.

— Но это о метиске! О той, что в темнице! — выпалилангел, и его голос дрожал от смеси страха и возмущения.

Я замерла, почувствовав ледяную волну, исходящую от Эрагона. Он медленно поднял глаза.

— Ты говоришь о заключённой Эмилии? Её статус и дело обсуждаются в Совете. Ты не в праве…

— Она умирает! — перебил его Кая, и это была неслыханная дерзость. — Лекари говорят, что её раны не могут восстанавливаться. Обычные методы не помогают! А вы… вы отказываетесь использовать красный пепел! Вы обрекаете её на мучения!

Эрагон встал. Его движение было плавным, но в нём чувствовалась такая мощь, что даже я инстинктивно отодвинулась.

— Красный пепел — зелье чрезвычайной силы. Его применение непредсказуемо и может нарушить магический баланс, если она выбрала сторону темного бога, мы поставим под угрозу сотни других бессмертных. Решение Совета основано на анализе рисков.

— Это не анализ, это холодный расчёт! — крикнул ангел. — Она сражалась за нас! Попала в плен к Псам и выдержала пытки, не выдав расположения цитаделя! А мы теперь считаем, слишком ли рискованно её спасать?!

Я не выдержала. Слова сорвались с губ прежде, чем я успела подумать:

— Вы что, действительно отказываетесь помочь той, кто вас защищала? Это же… бесчеловечно!

Всё затихло. Кай с ужасом посмотрел на меня, поняв, что впутал смертную в разговор с Серафимом. Эрагон повернулся ко мне. Его лицо было ледяной маской, но в глубине глаз бушевала настоящая буря.

— Ты, — произнёс он с убийственной мягкостью, — не имеешь ни малейшего понятия, о чём говоришь. Выйди.