Татьяна Иванько – Ключи и… (страница 1)
Татьяна Иванько
Ключи и…
Глава 1. Преступник
– Всеслав! – в ужасе вскричал я, увидев, как он рухнул от удара в шею.
Что это? Удар этого проклятого гориллы будто срубил Всеславу голову. Помимо слабости, нарастающей в моём теле от раны под ребрами, из которой текла ручьём кровь, меня охватил ужас, что Всеслав убит. Если он убит, если он умер, что будет с Ли? Сможет она это пережить… мне было больно думать о том, что нет, что она не переживёт его смерти…
Я не знал, где Ли сейчас, я даже не мог понять, жива ли она, моя физическая оболочка была в таком состоянии, что мне самому оставалось несколько минут, возможно, потому что Ли мертва…
Но сейчас я не должен был думать об этом, не позволять себе, иначе умрём мы все. Сейчас я должен был помочь Всеславу, ради неё, ради моей Ли. Если она жива, необходимо, чтобы был жив и он. Я подполз к Всеславу, зажимая свою рану, из которой торчал короткий чёрный нож, каждое движение причиняло мне пронзающую до самой спины боль, и плохо двигались ноги, немея. И это я ещё не видел, что за мной тянулась широкая кровавая полоса.
– Всеслав… господин Всеслав, – спохватился я, негоже называть господина только по имени.
Я тронул его… Господи, он не дышит… он так бледен, мне стало страшно, убит… Господи, только не это.
– Всеслав… только не это… Ты слышишь?!.. – я толкнул его в бок, но от резкого движения у меня потемнело в глазах. Это разозлило меня, я уже не думал, прилично ли называть этого паразита просто по имени. Я потряс его ещё, он был безучастен, как тряпичная кукла, да как тряпка, чёрт его дери… – Всеслав! Всеслав… Мерзавец! Господи… проклятый мерзавец, как же я ненавижу тебя!..
Бесполезно, он болтался как мешок с его проклятой требухой. Невозможно, чтобы он умер. Я сам холодел, чувствуя, что вот-вот потеряю сознание. Я перепачкал его своей кровью… И вдруг… мне пришло в голову… мне пришло в голову такое… Я потом вспоминал это мгновение, изумляясь самому себе. Я вырвал нож из своего бока и полоснул себя по запястью, даже не почувствовав, потому что почти ослеп от той боли, что разорвала меня надвое, кровь хлынула мне на пальцы и из раны на запястье на лицо Всеслава, на его губы, прямо ему в рот…
…Я словно вынырнул из глубины, хватая ртом воздух с жадностью отпущенного на свободу. Что это было со мной? Неужели… я умер? Умер, а теперь ожил. Ожил точно. Я начинал чувствовать запахи, странный запах, что сразу удивил меня здесь, на этой полярной станции, потом различил какой-то странный звук рядом, не мог ещё понять, что именно за звук, что-то странное, а во рту какой-то вкус… какой-то чудесный…
Я открыл глаза, мир начал проступать из красноватого тумана, оказалось, шея ужасно болит… я лежал навзничь, и… Тут я всё вспомнил, и в ужасе, что Ли, быть может, лежит тут рядом раненая и именно она так задыхается, булькая, я сел, оглядываясь по сторонам. На лице у меня что-то мокрое и липкое, ещё не открывая глаз, я попытался вытереться…
Нет, Ли не было, но здесь был Серафим, истекающий кровью. Я вскочил, выбежал в коридор, крича о помощи, мне кажется, я никогда так громко и отчаянно не кричал. А сам вернулся к Серафиму, думая только об одном, Ли нигде нет, похоже, этот громила, что ударил меня, и увёз её, ещё не знаю, как он это сделал, ведь отсюда не улетишь, как обычно. И теперь, чтобы её найти, мне нужен Серафим.
Я наклонился над ним, удивительно, до чего он красив… невольно подумал я, умирающий Ангел, и правда, казался красивее обычного. Я зажал его рану руками, как мог, скомканной одеждой, валявшейся рядом, я так и не успел одеться…
– Серафим, не вздумай… не вздумай умереть… Разве ангелы умирают?.. Серафим!.. – я смотрел в его лицо, надеясь, что его веки дрогнут, и он оживёт, но пока всё было тщетно. С другой стороны, нервно думал я, если кровь продолжает сочиться из раны, значит, сердце ещё бьётся, и он жив.
Наконец, прибежали на помощь, оттеснили меня, деловито склоняясь над Серафимом, и попутно расспрашивая, что произошло. Серафима подняли и унесли, я ринулся, было, за ним, но меня остановили.
– Что здесь произошло? – суровые лица, суровые глаза.
– На нас напали, – ответил я, подавляя первое желание послать их к такой-то матери, как они смеют меня допрашивать. Но мне была нужна их помощь, и не нужно обнаруживать, кто я, поэтому, я выдохнул, опуская лицо, чтобы они не видели моих горящих глаз.
– Напали? Кто?
– Я не знаю, – честно признался я.
– Вы любовники с тем человеком? С раненым? – ещё строже спросили меня.
– Что?! – я даже рот открыл. – Да вы что… Нет!
– Кто признается… – хмыкнул кто-то. – Глупо спрашивать.
– Я бы признался, – зло сказал я, выпрямляясь. – Он мне не любовник, он мой раб.
– В Антарктиде рабов и господ нет, – сказал кто-то глубоким голосом, и прозвучало это гордо, почти высокомерно.
В маленькую каюту вошёл человек, коренастый и широколицый, русоволосый, с красивыми пышными усами и бородой, не так как большинство здесь, и с волной густых русых, с рыжинкой, волос надо лбом. И глаза у него были с рыжинкой, зелёные.
Он долго смотрел на меня, потом обернулся на остальных, а людей набежало и набилось в каюте уже десятка полтора, и ещё прибывали, судя по звукам из коридора. Под его взглядом все умолкли, он выбрал одного, из стоявших рядом.
– Что здесь произошло?
Мне было плохо видно, но судя по тому, как старательно затараторил тот, кого спрашивали, как старался, не моргая смотреть в глаза этому главному, чьё имя я услышал в следующее мгновение, этого главного все уважали и боялись.
– Роман Романыч, убийство… Вот этот ранил второго, мы застали, вроде ещё живым, но он плох. Ребята понесли в лазарет… Этот утверждает, что они не любовники, но нам кажется, врёт, он вон… голый. И в кровище весь… Говорит, тот раб его…
– Как будто это мешает… – хохотнул кто-то в толпе.
– Помогает, скорее…
Но смешки тут же оборвались, когда Роман Романыч, не торопясь, обернулся на них.
– Прекратить свиной балаган! – тихо сказал он. – Кому тут весело от преступления? Разврат и убийство кого-то веселят? Так я отправлю на большую землю насладиться этим вполне.
После он снова, не спеша, обернулся к первому, говорившему, похожему на бритого верблюда и сказал:
– Всем разойтись. Кевин, отведите этого юношу ко мне. Каюту запереть, только Джеки может войти и осмотреть здесь всё. Передайте, я его жду с докладом.
– Роман Романыч, я здесь! – подал голос кто-то из толпы.
И через несколько мгновений протиснулся маленького роста черноволосый уроженец Востока, похожий на статуэтку их, китайского божка, но не из толстячков, а очень стройный, поджарый, как доберман.
– Кто ещё не слышал, всем разойтись! – сказал этот Джеки. – Всё затоптали…
Он скользнул по мне острым взглядом, мне показалось, как лазерный сканер. Роман Романыч вышел, толпа начала редеть.
– Оденьте его, – сказал Кевин тем, кто шагнул ко мне, чтобы проводить к этому их Роману Романычу. – Ни к чему в таком виде по станции бегать.
Я в общем-то не был совсем уж обнажённым, не знаю, чего они так уж кривились, термобельё я всё же успел натянуть, как и Ли, до того, как этот лохматый гризли ударил меня, понятно, что все они одеты в свои толстые свитера и комбинезоны, тут, что называется, время будто остановилось, несмотря на совершенное отопление, микроклимат, особые материалы, полимеры, сделанные, как и всё почти сейчас из переработанного мусора прошлых веков. А эти одеты до сих пор как двести и триста лет назад в толстючие свитера и клетчатые рубашки. Хорошо хоть ботинки современные…
Мне принесли одежду, потому что моя была вся в крови, и даже позволили умыться, смыть кровь с рук, и с лица, вот как я спасал Серафима, что весь перемазался в его крови как вампир. А после Кевин повёл меня по коридорам, ничего не говоря, я чувствовал себя арестантом, чувствую, к тому и идёт.
Я вошёл в обшитую красным деревом старомодную каюту с гостиной и кабинетом, спальня пряталась от меня за дверью с инкрустациями. Откуда он её, с «Титаника», сюда притащил, любит роскошь, что ли? Для обитателя полярной станции странно…
– Садитесь, – он обернулся на меня. – Оделись, хорошо, мы хоть и без предрассудков, но, сами знаете, сейчас не приветствуется…
– Прекратите уже! – разозлился я. – Я не интересуюсь сексом с мужчинами.
Роман Романыч кивнул и пожал плечами, подняв руки, будто говоря, «мне всё равно, заявлять на вас я не собирался», надо же, глупость какая…
Роман Романыч налил воды в стакан, поставил передо мной. Стакан хрустальный, как и графин, который был снабжён серебряной крышечкой, так делали в семнадцатом веке, такая посуда была в Оссенхоффе. Он непростой, этот Роман Романыч, странно… почему я не знаю его? Очевидно, что он из этих, potestas, так почему мне он не знаком? Или он вроде Белтца? Тот преступным нижним миром руководит, этот вот этим, полярным? Хотя… чем тут руководить, я уже на пустом месте начинаю видеть заговор… Но ведь Ли исчезла. Не пригрезилась же она мне. Как этого спросить об этом, уж очень хитрый у него вид…
– Со мной была девушка… – сказал я.
– Уже легче, – усмехнулся Роман Романыч. – Но кто она? И где теперь?..
Кто… так я тебе и сказал!
– Не имеет значения, кто, важно, что она пропала! На нас напали и…
Увидев моё замешательство, Роман Романыч, кивнул, садясь за стол, тоже из настоящего дерева, резной и полированный. Эти-то, все прочие, наверное, и не понимают, насколько все вещи, окружающие их предводителя, отличаются от тех, которыми пользовались они все. Когда мы с Ли жили в миру, отмечали, что люди, которые с детства не видели натуральных тканей и материалов, совершенно не отличали их от полимеров, из которых было сделано всё, от посуды и еды до зданий и одежды.