Татьяна Губейдулина – Пустота (страница 9)

— Ты чего ревёшь?

Из нескольких обрывочных, между всхлипами, Катиных слов он умудрился понять смысл страданий и сказал:

— Да найдёшь ты себе парня, чего ты паришься-то. Ты вон какая умница и красавица.

— Что-то до тебя не было желающих даже в постель со мной лечь. — Катя шмыгнула носом. Ей было стыдно, что Ваня увидел её расклеившейся и слабой. Такой она никому раньше не показывалась.

— Ну и дураки. Всё у тебя будет — в своё время.

Легко ему говорить, подумала Катя: у него-то небось нет такой дырищи во всю грудь, а даже если и есть, так он её анестезирует бесконечными связями на одну ночь и заботами о сестре.

Ваня вздохнул, прижал Катю к себе, поцеловал в волосы и уснул. Катя всхлипнула ещё пару раз, повозилась и задремала.

В начале сентября «Лавину» пригласили выступить на празднике для первокурсников крупного петербуржского вуза. Катя не знала, что и думать: с одной стороны, это была честь и признание, потому что бюджетные организации кого попало к себе выступать не приглашают, а согласовать метал-группу, должно быть, стоило больших усилий. С другой, позвали едва не в последний момент — Катя подозревала, что на замену кому-то. К тому же мероприятие было уличное, а начало осени выдалось жутко холодное, с дождями и ледяным ветром, больше похожее на какой-нибудь ноябрь. После долгих совещаний и споров выступить всё-таки согласились.

Разумеется, в назначенное время никто на сцену не вышел. Сет «Лавины» начался с почти часовым опозданием, и группа изрядно намёрзлась за кулисами, прежде чем наконец появиться перед публикой. Концерт был на площади Сахарова, и с Невы непрерывно задувало. К пятой песне Катя не чувствовала правую сторону лица, как раз и обращённую к набережной. И догадался же кто-то поставить сцену прямо в створе Менделеевской линии, да ещё ничем не огородить по бокам!

Выступление, несмотря на холод, было огненное: очевидно, среди новоиспечённых студентов фанатов «Лавины» хватало, — и Катя забыла бы обо всех неприятностях, если бы на следующий же день у неё не подскочила температура. Помимо тридцати восьми с половиной на градуснике, у неё будто кирпичом заложило нос и начало хлюпать в правом ухе. Звук был мерзкий, словно где-то там, за барабанной перепонкой, постоянно слипались и разлипались мокрые полиэтиленовые пакеты. Хуже того, хлюпанье усиливалось, стоило Кате открыть рот или проглотить слюну, и искажало восприятие: все звуки, даже собственный голос, казались то выше, то ниже, чем были на самом деле.

Катя принялась активно лечиться, но простуда прошла не раньше положенной недели. Только и было радости, что выступлений до конца месяца у группы не планировалось и потому Катя могла спокойно отлежаться и прийти в себя. Вот только ухо так и хлюпало, даже когда насморк, температура и боль в горле давно прошли.

Исчерпав все средства, на какие хватило фантазии, Катя сдалась и записалась на приём в ЛОР НИИ — повезло, что были номерки на ближайшее время. Худощавая доктор средних лет Светлана Николаевна, то и дело сморкаясь в сложенные куски марли (она брала их с металлического столика, где лежали пыточного вида инструменты), осмотрела пациентку и спросила:

— Насморка в последнее время не было?

— Был. Несколько дней как прошёл.

Доктор кивнула, снова высморкалась — вот ведь сапожник без сапог-то! — и сказала:

— Тубоотит у вас. Воспаление слуховой трубы.

— Это из-за простуды?

— Да. В носоглотке слизистая отекла, устье слуховой трубы пережало, оттока из среднего уха — никакого. Там скопилась жидкость, вот и хлюпает.

— И что делать?

Лор отогнула дырявое зеркало с глаза, подъехала на стуле к столу и начала писать на сером листке бумаги, попутно объясняя:

— Капли два раза в день — капаем и поворачиваем голову набок, чтоб капля попала на устье трубы… Борный спирт тёплый… вибромассаж… продувание…

— А если не поможет? — пискнула Катя. Всё это ей жутко не нравилось, особенно потому, что до череды концертов оставалось всего две недели, а петь чисто с таким ухом было невозможно.

— Если не поможет, придёте ещё раз, будем прокол делать.

А вот это не понравилось Кате совсем. После того как в пять лет ей выдрали молочный зуб без анестезии, она панически боялась врачей и любых медицинских манипуляций. Пока удавалось обходиться без операций, и ничего серьёзнее лечения у стоматолога (не садиста, с обезболиванием) терпеть не приходилось, хотя даже пережить укол анестетика и не запаниковать стоило Кате невероятных усилий. Да к тому же, если придётся что-то там оперировать в ухе, она долго не сможет репетировать и тем более выступать. Словом, оставалось надеяться, что назначенное лечение поможет.

Тем вечером к ней приехал Ваня. В последние пару месяцев они регулярно ночевали вместе, Кате даже стало казаться, что Ваня как-то к ней привязался, что ли. Не настолько, очевидно, чтобы всё-таки предложить встречаться, но сильнее, чем к бесконечной череде девочек-однодневок. Точнее, одноночек.

— Ты чего сегодня? — спросил он, после того как Катя невпопад ответила на четвёртый его вопрос. Она помялась, но потом выложила все свои страхи насчёт отита и завершила излияния вопросом:

— А если я петь не смогу?

— Отменим концерты. Что ж теперь, убиваться, что ли, — спокойно сказал Ваня, намазывая бутерброд творожным сыром. Он вообще, как заметила Катя, любил что-нибудь мазать на хлеб.

— Да ты что! А неустойки?

— Выплатим, если будут.

— Но…

— Кать. — Он отложил хлеб и нож. — Совсем не обязательно жертвовать здоровьем, чтобы тебя любили. И вообще ничем для этого жертвовать не надо.

Она хотела было возразить, но вдруг поняла, что Ваня не зря ей это говорит.

— Вот именно, — кивнул Ваня и возобновил намазывание. Всё это выглядело как нормальный семейный ужин — по-хорошему нормальный, как у обычных людей, а не коллег, которые время от времени спят вместе и делают вид, что ничего особенного между ними не происходит. Катя вдруг представила себе: это её муж, они отработали в каких-нибудь своих офисах и сидят вот, обсуждают прошедший скучный день, а за стенкой ребёнок спит, которому завтра в садик. Но что-то в этой благостной картине было не так, будто она отражалась в зеркале с еле заметной трещиной.

К большому счастью и облегчению, капли, вибромассаж и прочие меры помогли, и к первому концерту Катя выздоровела и успела подготовиться со всей тщательностью. Радость её была так велика, что она предпочла забыть предупреждение врача о том, что тубоотит может возвращаться при следующих простудах.

Глава четвёртая. Миша

2015-й стал для «Лавины» во всех смыслах триумфальным. Приглашения выступить сыпались как из рога изобилия — и, что важно, процент заявок вроде «пожалуйста, поиграйте на открытии нашего нового клуба на пять человек, бесплатно» упал ниже порога обнаружения, а предложений составить компанию мэтрам уровня «Эпидемии» становилось всё больше. Катю то и дело звали записать или спеть дуэт с тем или иным вокалистом, Ваню заполучили себе в качестве сессионника13 на запись альбома «Чёрные копатели», чья популярность росла как на дрожжах, а Макс преподавал гитару в престижной частной музыкальной школе. Последнее, к слову, Катю изумляло: она никак не могла представить себе, что её несдержанный, упёртый, с взрывным характером друг сможет хоть кого-то чему-то научить, но, судя по отзывам и полной записи, педагог из Макса был хороший.

Летом снова проехались по фестивалям, выпустили — пусть нехотя и после долгих уговоров со стороны фанатов — большую серию мерча14. Омрачали все эти успехи разве что два обострения Катиного тубоотита, о котором она надеялась забыть ещё в 2014-м, но не вышло. Впрочем, теперь она уже знала, что с этим делать, и при первых признаках болезни доставала нужные лекарства и шерстяной платок, которым обвязывала голову. А вот весенняя простуда застала её врасплох.

Катя понимала, что рано или поздно заболеет на гастролях, это был вопрос времени. Удивительно только, что она целых четыре года продержалась, ни разу не выступив больной. И вот на подъезде к Красноярску почувствовала: начинается. В горле скреблись мыши, нос заложило, голову обхватили обручи боли, а кожа по всему телу казалась слишком чувствительной, как будто на солнце обгорела. Катя хотела было пройти к титану за водой, развести себе болтушку от простуды, но не смогла даже сесть на полке, не говоря уж о том, чтобы спуститься с неё.

— Ты чё там возишься? — спросил Макс, перебив сам себя на полуслове и не донеся свою десятку до семёрки Димы, которую собирался бить. От его полусердитого, полувопросительного взгляда снизу вверх Кате стало смешно, но смеяться не хотелось — и так всё ныло, а суставы выворачивало.

— Кажется, заболела, — просипела она в ответ таким голосом, что все вопросы отпали, а слово «кажется» стало очевидно лишним.

— Хреново, — нахмурился Макс. — Петь-то как будешь?

Катя пожала плечами. Её и саму волновал этот вопрос. Макс отбросил карты, взял Катину кружку и куда-то с ней пошёл. Вернулся:

— У тя бодяга какая-нить от простуды есть или на остановке пойти купить?

От такой трогательной заботы Катя чуть не прослезилась. Она ногой указала Максу на небольшой чемодан, лежавший на полке над дверью:

— Сразу как откроешь, слева косметичка зелёная…