Татьяна Губейдулина – Пустота (страница 4)

Дима был длинный и тощий, как гриф бас-гитары, Ваню же с его инструментами внешне не роднило ничего. Небольшого роста, с выраженной мускулатурой, коротко стриженный, он напоминал братков пятнадцатилетней давности, только с образованием.

— Неплохо поёшь, — сразу сказал он Кате. — Только попса тебе не идёт.

— Вот поэтому я и хочу завязывать с забегаловками и пробиваться на тяжёлую сцену. Материал у нас есть…

— У нас мозгов не хватает? — предположил Ваня.

— У нас много чего не хватает. Музыкантов, репточки…

— Ну, точка, положим, не проблема, — пробасил Дима. — Их как грибов сейчас.

— Ага, только деньги готовь, — возразила Катя. — У меня лишних столько нет.

— Лишних вообще не бывает, — лениво протянул Ваня.

— Иногда за постоянную аренду скидки дают, — заметил Дима.

— В любом случае, нам надо собраться и поиграть. Мы вам песни покажем…

Ваня попытался вставить ещё что-то чрезвычайно остроумное, но Катя одним взглядом заставила его замолчать. Он хмыкнул, но оставил реплику при себе.

Уговорились собраться через пару дней. Макс повёз домой свою Лёлю, которая жила где-то на Ржевке, а Катя поехала сама на перекладных. Только перед первой репетицией с Димой и Ваней ей удалось наконец задать другу так сильно волновавший её вопрос:

— Как тебя угораздило связаться с этой Лёлей?

Все предыдущие пассии Макса были как на подбор красотки — к этой категории Катя не относила только себя, но объясняла своё появление в начале донжуанского списка друга его былой юношеской неопытностью. Если вообще имела право открывать этот самый список, ведь между ними ничего толком не было, кроме разве что робкой симпатии (и злосчастного автобусного поцелуя). Раньше скорее приходилось гадать, как это очередную девушку угораздило связаться с Максом, тем более что назвать его красавцем было сложно — симпатичный, но не более того, ещё и характер, мягко говоря, не сахар. Лёля же отличалась от Максовых бывших, как картошка фри от меню ресторана «Палкинъ».

— Ну… — протянул Макс. Похоже, и сам толком не знал. — Я у неё первый был.

Катя едва успела замаскировать истерический смешок под приступ кашля.

Во-первых, в то, что дородная Лёля дождалась Макса и впервые познала плотские радости с ним, верилось так же, как в контакты с пришельцами, или даже меньше. Тем более разница в возрасте у этих двоих была как раз в Лёлину пользу. Во-вторых, Катя не предполагала, что для современных мужчин вообще и обормота Макса в частности невинность была таким уж весомым аргументом. А в-третьих, друг невольно задел её за живое: сама Катя до сих пор была девушкой.

— И что теперь? — прочистив горло, спросила она. — Жениться будешь?

— Не, ну зачем так сразу, — испугался Макс. Катя вздохнула с облегчением. Не хватало ещё потерять на самом старте гитариста — и единственного друга. В то, что она сможет дружить с ним после его женитьбы на Лёле или что Лёля-жена будет отпускать Макса на репетиции и тем более на гастроли, Катя не верила ни секунды. А вот в то, что гастроли у группы обязательно будут, как раз верила — искренне и всей душой.

Первая репетиция с Димой и Ваней прошла… странно. Катя жутко волновалась, показывая свои песни кому-то, кроме Макса: чувство было такое, что она привела на ярмарку корову, которой придирчивые покупатели заглядывают во все места, даже самые невообразимые. По лицам потенциальных соратников невозможно было понять, что они думают (по лицу Димы — думает ли он вообще). Исполнив четыре песни, Катя испуганно замолчала — так молчат у врача, когда он смотрит анализы и готовится объявить приговор, вон и недобрая складочка между бровей залегла.

— Круто, — сказал Ваня с выражением лица, далёким даже от минимального одобрения.

— Мне вторая особенно понравилась, — высказался Дима.

— Вторая — моя любимая, — призналась Катя.

Песня называлась «The shore» — «Берег» — и, в отличие от остальных, была медленной, в стиле классической рок-баллады. Если все другие композиции предполагали тот или иной уровень громкости и тяжести, в большинстве случаев высокий, то в «Береге» вполне хватало нежных переборов на гитаре и аккуратной работы ритм-секции, хотя Катя предполагала, что когда-нибудь можно будет добавить туда пианино или даже виолончель. Текст этой песни словно сам собой возник в Катиной голове около года назад, одним особенно грустным вечером. Дело было так.

В институте появился новый преподаватель английского. У Кати он не вёл, поскольку иностранные языки шли только на первых двух курсах, а она уже была на четвёртом, но тем не менее Дмитрия Ивановича она видела в коридорах и знала. После того как она решила, что он будет ей нравится, Катя со свойственной ей неотступностью начала добиваться его внимания. В ход пошло всё: подработка на кафедре, где трудился объект интереса, «случайные» столкновения в институте и окрестностях, подбрасывание в аудиторию, где тёзка Менделеева вёл занятия, разных вещей с последующими слёзными просьбами помочь их отыскать. Катя неутомимо изобретала всё новые и новые способы привлечь к себе внимание, и наконец преподаватель сдался. На втором свидании он поцеловал Катю — она не стала посвящать его в такие малозначительные подробности, как то, что этот поцелуй, не считая мокрого автобусного происшествия семилетней давности, был у неё первым, — а на четвёртую встречу пригласил поужинать у себя дома. Гастрономический предлог, впрочем, не обманул даже неопытную Катю.

Всё шло чётко в соответствии с её планом, пока не настало время для того, ради чего, собственно, всё и затевалось. Не успела Катя возликовать и вытянуться на покрытой катышками, грубой, неглаженой простыне, как Дмитрий Иванович — уже просто Митя — поднялся от неё на руках и уставился как на какую-то небывальщину.

— Ты почему мне не сказала, что ты ещё девушка?

Обиды и, кажется, даже боли в его голосе было столько, будто Катя скрыла от него не наличие какой-то дурацкой складочки на слизистой (которая, говорят, даже не у всех есть), а как минимум тот факт, что она гондурасский военный преступник.

— Не знаю, — шепнула она. — Растерялась, наверно.

Он лёг рядом и обнял её.

— Если бы я знал, — сказал он тихо и теперь уже ласково, — то ни за что бы даже пальцем тебя не тронул.

— Это почему ещё?

Катя вскинулась на локоть и сердито уставилась на несостоявшегося любовника.

— Не хочу, чтобы тебе это запомнилось… вот так. — Он беспомощно развёл руками.

— Понятно.

Катя вскочила и судорожно принялась одеваться. Неправдоподобно узкие джинсы, которые она надела исходя из своих представлений о сексуальности, сыграли с ней злую шутку и никак не хотели надеваться на влажные от пота ноги. От этого Катя вспотела ещё сильнее, что делу, конечно, не помогло.

Наконец мучительное одевание под уговоры и оправдания Мити закончилось; Катя злобно бросила ему, чтобы не смел провожать, и вывалилась из панельки на Пискарёвском. Опять тот же район, где Макс неуклюже целовал её в автобусе! Похоже, сама вселенная намекала Кате, что в этих краях искать счастья нечего, во всяком случае романтического.

Катя чёрт знает сколько прождала автобус и до костей продрогла, а он так и не приехал. Тогда, чтобы согреться и заодно увеличить шансы уехать наконец домой, она зашагала к железнодорожной станции «Пискарёвка», где и села наконец в вожделенный транспорт, причём не в автобус, а в пятьдесят первый трамвай, у которого там была конечная. Прижав ноги в проклятых джинсах к самой печке, Катя смотрела в окно и изо всех сил старалась не плакать. Тогда-то в её голове и сложились сами собой строки, которые чуть позже оформились в песню «Берег».

В этом тексте нашло отражение всё, что так довлело над Катей и чего ей так не хватало. Одиночество и ощущение оторванности от всех. Вынужденная самодостаточность, невозможность никому довериться даже в мелочах. Отчаянное желание близости — не секса, нет, а чувства единения, причастности, принадлежности; взгляда в самую душу, касания, вдоха. Готовность преодолеть любые трудности, только бы тебя где-то ждали.

К моменту, когда двери с шумным вздохом распахнулись на углу Светлановского и Тимуровской, Катя ревела в три ручья. Обнажать свою уязвимость, пусть и в тексте, которого ещё никто не видел и не слышал, было страшно и больно. Катя даже подумывала спрятать стихотворение подальше или вообще уничтожить, но следующим утром, перечитав его на свежую голову, поняла, что из него получится прекрасная песня.

Глава вторая. Ваня

Итак, юная группа начала репетиции. Быстро выяснилось, что уровень владения инструментом у четверых музыкантов здорово отличается: Ваня способен был извлечь из своей установки почти любые требующиеся звуки, Катя хорошо справлялась с вокальными партиями, несмотря на то что делала их непростыми, а вот Максу и особенно Диме умений явно не хватало.

— Занимайтесь больше, — повторяла им Катя. Макс пожимал плечами, а Дима чесал и затылке и смущённо басил:

— Да когда ж мне заниматься-то. Дома супруга в положении…

При слове «супруга» Кате хотелось нахлобучить на него пыжиковую шапку. Заставить же учиться Макса было невозможно даже под страхом смертной казни. Правда, у этого жука всё как-то само собой получалось: вот вроде никак и ничего, а потом бац! — и готово дело. Так же и с гитарой: Макс никогда на Катиной памяти толком не занимался, упражнения не делал, но ведь стал же сносно играть!