Татьяна Губейдулина – Пустота (страница 2)

— В следующем году опять приезжай, — сказала Полина Ивановна, расцеловывая Катю на прощание в середине августа.

И Катя приехала. Потом ещё и ещё. И только много лет спустя поняла, во-первых, какую ответственность по доброй воле взвалили на себя родные Макса, привечая чужого ребёнка, а во-вторых, какое доверие проявили, поселив двух пубертатных подростков вместе, ведь друзья так и спали в дальней комнате, где была не русская печь, а голландка, даже когда им исполнилось по четырнадцать. Правда, старые кровати с панцирной сеткой были страшно скрипучие, но кого это когда останавливало. Впрочем, ребята доверие оправдали, молодцы. Они вообще в вопросах пола были на удивление наивны, причём разбитной Макс — даже наивней Кати.

Самым первым выступлением, на которое Макс умудрился отпроситься у предков, был концерт группы «Король и Шут». Друзьям тогда было по четырнадцать — точнее, Максу было, а Кате исполнилось через три месяца. Она, в отличие от друга, вольна была ходить, куда и во сколько ей вздумается: мать увлеклась строительством счастливой жизни в отдельно взятой паре с очередным хахалем, а отца Катя не видела даже строчкой в свидетельстве о рождении, где на его месте чернело злобное тире.

В небывалом волнении, надев на себя всё самое чёрное и панковское, друзья встретились у метро и, на удивление, молчали в ожидании автобуса. Ехать надо было на Металлистов, прямого транспорта туда в те времена не ходило, и Катя с Максом боялись опоздать.

Был четверг, так что автобус приехал битком набитый усталыми, затрёпанными взрослыми, которые с явным недовольством косились на парочку разукрашенных чёрным карандашом подростков (Катя втихаря стащила карандаш у матери, сама накрасилась дома, Макс — уже на остановке, глядя в тёмное её боковое стекло, и получилось так себе), которые ещё и нервно, как скаковые лошади, переступали по чужим ногам гадами.

— Девочка, да стой ты спокойно! — не выдержала наконец дебелая тётка рядом с Катей. Та зыркнула на неё густо зачернёнными глазами, но топтаться перестала.

Макияж здорово выручил юных любителей панк-рока: охранник на входе подозрительно оглядел их, но решил, что впустить Катю с Максом внутрь всё-таки можно.

Концерт превзошёл все их ожидания. Любимые песни в живом исполнении оказались ещё круче, а звук — тяжелее. Кто-то облил Катю пивом, но она заметила это только дома — почуяла не только табачный, но и хлебный запах от одежды, которую стащила с себя и несла выветривать на балкон. Макс первые четыре песни стоял истуканом, а потом поддался общему безумству и заскакал, как пришпоренный. Катя мало что видела — не с её крошечным ростом было глядеть на сцену из толпы, не с её птичьим весом проталкиваться вперёд, — но впечатлений ей это нисколечко не испортило.

После концерта Катя и Макс — распаренные, как из бани, с вытаращенными глазами, выстреливающие впечатления так, что мысли не поспевали за словами, — вывалились из клуба и чудом добежали до позднего автобуса. Сели в самом конце салона и скоро примолкли: за полпути словесные водопады иссякли, придавленные величием полученного опыта. Катя повернулась что-то сказать — не о концерте, а о том, на какой остановке пересаживаться на маршрутку, — как вдруг лицо Макса оказалось очень близко, а в углу рта стало мокро.

Катя и осознать ничего не успела, а Макс уже смущённо отодвинулся. Он, похоже, и сам до конца не понял, в щёку целился или в губы. Не о таком первом поцелуе Кате мечталось, но что ж поделать: какой получился. Назад, чтобы перецеловать, не потребуешь. На следующее утро в школе Макс усердно делал вид, что ничего такого не произошло, и Катя с облегчением присоединилась к его спектаклю.

Катя ездила бы в деревню и дальше, благо Светлана Михайловна её приглашала, но на четвёртое её лето в Кружково случилось вот что. Макс, как обычно, привёз с собой гитару. Не то чтобы он занимался, но бренчать иногда бренчал — на радость бабушке и дедушке, которые невпопад, но от души пели старые песни под полтора аккорда, прилипшие-таки к их внуку, несмотря на всё его сопротивление. Тем летом, в две тысячи четвёртом, в деревне внезапно образовалась компания подростков — обычно приезжали только Катя с Максом и несколько ребятишек, которые, во-первых, были лет на пять младше, а во-вторых, жили на другом конце деревни: не «поверху», где Полина Ивановна, а «понизу». Новым же ребятам — Лёше, Сашке, Андрею и Сене — было от тринадцати до шестнадцати, и они сразу, как только приехали, пошли знакомиться со всей деревней.

Пока парни думали, что Катя и Макс родственники, всё было хорошо. Но стоило Максу наивно поправить Сашку, который назвал Катю Максовой сестрёнкой, как ситуация кардинально поменялась: теперь новые знакомые смотрели на разнополых друзей очень косо — видимо, разделяли мнение о том, что дружбы между мужчиной и женщиной не бывает даже в таком нежном возрасте. Макс стал проводить вечера, наигрывая какие-то подозрительные, блатного звучания аккорды на автобусной остановке, где собирались парни, и Катя замечала, что её общество друга тяготит. Полина Ивановна замечала это тоже — и несколько раз пыталась поговорить с внуком, который эти разговоры воспринимал исключительно в штыки и от которых становилось только хуже. В итоге Катя просто перестала ходить с Максом на вечерние посиделки, а потом и в целом держаться рядом с ним. Ей всё это было неприятно, но Катя считала, что раз она приезжает к его родственникам, а не наоборот, то и не имеет права выказывать какое-то недовольство. Поэтому, когда к концу каникул Макс почти перестал с ней разговаривать, она просто решила больше не навязывать ему своё общество и в деревню не ездить. Но стоило друзьям пойти первого сентября в школу, как всё волшебным образом вернулось на круги своя и Макс снова разговаривал с Катей как ни в чём не бывало. А она без малейшей обиды и с большим удовольствием общалась с ним.

На тех же последних совместных каникулах произошло и ещё кое-что: Макс здорово изменился. До восьмого класса включительно он был нескладным и полноватым, поэтому девочки им нисколько не интересовались. А вот когда Макс пришёл первого сентября вытянувшимся и без щенячьего жирка, да ещё с изрядно отросшими волосами, завязанными в небрежный хвост, женская часть класса внезапно прозрела и чуть не передралась за право разделить с ним его неизменную пятую парту. Катя, само собой, была в курсе метаморфоз друга, потому что почти всё лето они провели вместе в Псковской, а волосы Макс вообще отращивал полтора года как — странно, что ни школьники, ни учителя не обращали внимания. Катя шла на уроки с неприятным предчувствием, что придётся подыскивать себе новое место в классе, потому что друг и впрямь здорово похорошел за лето, а пора первых влюблённостей у одноклассников давно началась, да ещё и опыт с деревенской компанией настораживал. Но её ждал приятный сюрприз: когда Катя в числе последних втащилась в класс, куда её ноги не несли, то увидела, что Макс отгоняет от соседнего с собой стула одну королеву класса за другой.

— Идите на фиг, — услышала она уже на подходе. — Я как с Катюхой сидел, так и дальше сидеть буду.

Голос у него очень удачно переломался летом, и Максу не пришлось врать про затянувшуюся простуду, как делали некоторые одноклассники. Его йодли и фальцет слышали только Катя и население деревни Кружково, и все отнеслись к этому с большим пониманием.

Девицы — одна уже глаза красить начала, а вторая неуверенно покачивалась на семисантиметровых каблучках — уничтожили Катю взглядом, но рот открывать не решились. Видимо, запланировали боевые действия на более поздние сроки.

— Разогнал поклонниц? — поддела Катя друга — точнее, поддела бы, если б Макс реагировал на подначки чуть чаще, чем никогда. Плюхнувшись на стул рядом с другом, она испытала невероятное облегчение.

— Да в задницу пусть идут. Был стрёмный — хоть бы одна, кроме тя, на меня посмотрела.

— А кто тебе сказал, что я смотрю?

— Сам придумал. Надо ж как-то утешиться.

К первой дискотеке учебного года преображение Макса заметили уже не только одноклассницы, но и признанные красотки параллели. Вот только не учли, что новоиспечённый сердцеед оказался злопамятным и на все медляки упрямо приглашал Катю.

— Смотри аккуратнее, а то слухи пойдут, — сказала она другу, уже в четвёртый раз положив руку ему на плечо и кружась под «Behind blue eyes»3.

— А те не пофиг? Или не хочешь, чтоб на тя думали, что ты со мной гуляешь?

— Да мне всё равно, — покривила душой Катя, а сама поёжилась при воспоминании о маленьком автобусном происшествии полгода назад, но решила его не озвучивать, тем более что новых авансов Макс ей не делал.

Оставшиеся три года до выпускного девчонки в бессильной злобе наблюдали, как Макс с необычной для него аккуратностью сидит только с Катей и только с ней танцует на дискотеках. Катя только посмеивалась: уж кто-кто, а она прекрасно знала, что никакой романтики между ней и другом нет, а на зимних каникулах в девятом классе Макс завёл себе первую девушку — не из школы, какую-то дочь маминой подруги. К концу одиннадцатого класса этих девушек у него сменилось пять, причём ни одна не слушала ту же музыку, что и он, и на концерты друзья так и ходили вдвоём. Катя знала всех подружек Макса по именам и в лицо, а многих и лично.