Татьяна Грац – Не молчи (страница 4)

– Да я говорю вам, серьезно, в диснеевских мультиках самые сложные песни! Не каждый тенор возьмет «Моану»! Тут очень широкий диапазон, – доказывает нам Птаха, когда мы идем по проспекту Ленина.

– А тебе слабо? – щурит на нее глаза Санчес, между делом ежится от морозного ветра и накидывает меховой капюшон. Тот слетает с головы, не продержавшись и двух секунд.

– Слушай, я бы попробовала, но лучше сейчас сконцентрироваться на новой песне. Вчера написала, надо собраться и…

– А пойдемте погреемся где-нибудь? – перебиваю Ольку, волнуясь, что Димасик услышит что-нибудь не то.

– Согласен, – кивает Санчес.

– Кость, а когда мы пойдем за виолончелью? – спрашивает братишка.

– Скоро.

– Ля, виолончель, Дубровский, да ты академик! – ржет Санька.

– Отец денег дал, надо обновить, – небрежно бросаю я, балансируя на грани между семьей и друзьями. – Оль, хоть ты ему скажи, как нас дрессируют в колледже.

– Что есть, то есть. Но тебя больше по инструментам гоняют, а меня по вокалу, еще эти основы сценической речи! Гадость!

– Педанты, – сплевывает на скользкий асфальт басист, ругаясь, будто учиться в музыкальном колледже – это что-то постыдное.

Сам-то Санька учится в одиннадцатом классе, в обычной школе. Его тонкой пацанской натуры не коснулась музыкалка, и что такое сольфеджио – он тоже не знает. Басист-самоучка, как и Герц, который от нечего делать сам научился играть на барабанах. Возможно, поэтому Санек и злится, что ничего толком не смыслит в музыке, лишь чисто инстинктивно разбирается, дергая за струны. Но, ладно, играет он знатно, люто. Его агрессия на ура залетает в сложных частях, а иногда Саня даже вывозит нас своей игрой. Или придумывает что-нибудь новое, как обычно, на коленке. У него всегда по принципу Парето все просто.

И Птаха. Учится в том же колледже, что и я, только на направлении моей мечты – на вокальном. У нее в программе и аранжировка, и джазовая импровизация, и обучение сольному и эстрадному пению. В общем, все те дисциплины, которые мне – на моем инструментальном исполнительском – могут лишь присниться. Правда, мы иногда встречаемся с Олей на смежных предметах, вроде теории музыки или музыкальной информатики, и, конечно же, на общеобразовательных дисциплинах – по типу физкультуры и ОБЖ. Все ждем и надеемся, когда последние отменят.

– О, давайте в магазин? Хочу кофе из аппарата и слоеную булочку, – показывает пальцем на дверь сетевого розничного Санчес.

– Чего ты там забыл? Может, лучше в кофейню? Я угощаю, – корчится Олька. Странное дело, значит, петь в кабаках – это она с радостью, а чтоб зайти в дешевый магазин для простых и смертных – это ни-ни.

– Поздно, я уже одной ногой там, – говорит Санька и вправду заступает левой на порог, остановившись в проеме автоматической раздвижной двери.

Заходим вместе. Оля всем своим видом показывает, что ей гребостно здесь находиться, идет и боится задеть какую-нибудь полку. Мне с этим легче. Хоть родители и поднялись в музыкальной карьере на ступеньку повыше, бабушка и дедушка меня особо не балуют. Точно так же, как и раньше, хожу по магазинам со списком, помогаю им по дому, выполняю с радостью любую работу. Вот только стыжусь этой простоты и стараюсь начисто «подбирать» все ее проявления перед друзьями. Поэтому тоже морщусь, подняв руки над головой, будто здесь все продуктовые полки заразные и трогать ничего нельзя.

– Зря перчатки снял, – подсказывает Оля, демонстрируя свои ладони в вязаных варежках.

– Ссыкуете? Богачье! Вам только в духовом оркестре играть! – усмехается Санчес, берет Олю за плечи и приставляет ее спиной к полке с печеньем. – Давай, пропитайся народным духом.

– А-а-а! – визжит Птаха, размахивая руками в варежках, как боксер в перчатках, метелит Санчеса по щекам, а тот рад, что смог ее вывести из себя.

Димасик совсем притих. Он меня не узнает в этой компании, наверное, заметил, что я веду себя странно. Но молчит, ходит по рядам и выбирает себе вкусняшку. Братишка и вправду подрос. Раньше бы уже канючил и просил пойти домой, а сейчас мужественно переносит длительную прогулку, не вклинивается в чужие разговоры, спокойно сидит до окончания сеанса в кинотеатре. Я им одновременно горжусь и удивляюсь, как родители смогли воспитать такого взрослого ребенка?

– Кость, Костя? – выглядывает из-за полки Димасик и шепотом зовет меня.

– Чего? – поглядываю на Ольку и Саньку – Санчес убегает от Ольки, прикрываясь рюкзаком как щитом от ее кулаков в варежках, – им не до меня. Заступаю за угол и наклоняюсь к братишке. – Что-нибудь достать?

– Смотри! – все так же шепотом говорит Димасик.

Следую взглядом по его указательному пальцу и смотрю. Как оказалось, Димка указывает на девушку, стоящую в желтой куртке у стеллажа с фруктами. Но его явно привлекает в ней не желтая куртка, а разноцветные волосы. Не зеленые, не розовые, не фиолетовые, а все разом! Один цвет плавно переходит в другой, как радуга, перемешенная миксером. Или словно несчастную закидали цветным порошком на фестивале холи красок. Димка смотрит и удивляется, я лишь пожимаю плечами. «Ну волосы, ну разноцветные, что с того?» – думаю про себя, но братишке выдаю что-то нейтральное:

– Здорово. Так что ты хотел купить?

Димка не успевает что-либо сказать, как в проходе появляется Санчес. Он по-прежнему защищается от нападок Ольки, которая, к слову, уже смело бегает по магазину, не брезгуя брать из коробок мандарины и метать ими в басиста. Очередной такой бросок заставляет Сашу отпрыгнуть в сторону, прямо в девушку с разноцветными волосами. Он больно врезается в ее спину, чуть ли не валит с ног, сам балансирует и удерживается на своих двух. Потирает ушибленное плечо и грозно смотрит на девушку, ошеломленную столкновением. Она медленно поворачивается к нему лицом.

– На тебя что, единорога стошнило радугой? – резко выдает Санчес и начинает ржать. – Или нет, это новый вид «скитлстрянки»! Уйди, заразная!

Он смеется на весь магазин, смотря прямо ей в глаза. Оля подхватывает его шутку. Она и до этого уже еле дышала от веселья, а теперь идет согнувшись и держится за живот, который, наверное, уже болит от смеха. Она виснет на басисте и еле выговаривает:

– Надо почаще сюда выбираться. Тут столько фриков!

Они плетутся к кассе самообслуживания, в то время как я с Димкой замираем на месте. Братишка оттого, что стал очевидцем столь неприятной сцены, где девушку ни за что ни про что обидели; а я стою, потому что не знаю, как на это отреагировать. В любой другой ситуации, будь я без друзей, обязательно бы встал на защиту бедняжки, а здесь палка о двух концах, и я – посередине. Ощущаю, как на моем лице возникают то лживая насмешка, то грустная улыбка, то и вовсе уголки губ ползут вниз. Я ищу Димину руку, чтобы взяться за нее и вытянуть братишку из магазина. А сам смотрю на девушку, которая приближается медленными, но уверенными шагами. У меня внутри возникает щемящее чувство вины, оно разъедает ухмылку и превращает меня в истукана, не смеющего убежать.

Я жду, что незнакомка сейчас же начнет ругаться, мол, почему не помогли и остались в стороне?! Ведь бездействие хуже всякого действия! Ла-ла и ла-ла – и все в том же духе. А она просто немного наклоняется, чтобы быть поближе к Димке, и берет его за руку, разворачивает ладошкой кверху. В нее девушка вкладывает желтый акриловый шарик, улыбается моему братишке, потом кидает пронзительный взгляд на меня и молча уходит, пряча разноцветную копну волос под капюшон. Димасик рассматривает шарик, перекатывает его в ладони, а я жду, когда девушка исчезнет из поля зрения, чтобы пройти через кассу и отыскать друзей. Позже тяну брата за свободную от шарика руку и заранее боюсь услышать его вопрос:

– Почему ты ничего не сделал? Она же не виновата. Это Саша ее задел.

– Ну… все же хорошо? Они несильно столкнулись, – отвечаю я.

– Он обзывался на нее!

– Знаешь, с такими волосами нужно быть готовым к непониманию со стороны обычных людей. Мир жесток. И если ее это обидело, то, поверь мне, ей будет очень сложно воспринимать что-то посерьезнее. Сашкины слова – это детский лепет.

– Меня тоже обзывали в школе из-за очков. Это обидно, – признается братишка.

«Все-таки переживает по этому поводу», – дзынькает у меня в голове по тарелочкам. Останавливаюсь почти у выхода и присаживаюсь на корточки. В таком положении Димка оказывается выше меня на целую голову.

– Родителям говорил? – уточняю.

– Нет, – твердо говорит он.

– Кто обзывает?

– Одноклассники.

– Врежь как следует! – советую я.

– Всем? И даже девочкам?

– Не-е… нужно найти того, кто это затеял. В любой компании есть лидер, который руководит остальными. Они, может быть, и не хотят обзываться, но и выбора у них нет, ведь если они не будут подчиняться лидеру, он подговорит остальных на бойкот или на еще какие-нибудь пакости…

– Ты тоже боишься бойкота? – всерьез спрашивает Дима.

– Я…

– У меня пальцы на ногах отмерзли! А они тут языками чешут! Кость, ты дуб дубом, но хоть брата пожалей! Холодно, – встревает в разговор Олька и тут же достает телефон, вызывает такси.

Я бесконечно рад оборвавшемуся разговору, потому что не смог придумать ответа на вполне себе уместный вопрос брата. Мне стыдно перед ним за свое бездействие; за то, что хочу научить его жизни, а сам ее толком не знаю. Говорю «врежь», а поможет ли? Везде и всюду твердят, что кулаками ничего не решишь, век дипломатии. Но и слова, к сожалению, не всегда доходят, смотря кто адресат.