Татьяна Грац – Не молчи (страница 3)

Папа же в молодости ослушался его, пошел в музыкальное училище, потом в московскую консерваторию, там с мамой познакомился и забрал ее сюда – в Челябинск. Правда, ненадолго. В мои школьные годы еще более-менее спокойно все было, жили на месте, родители работали в здешнем институте искусств, а потом их карьера резко пошла вверх, даже рождение Димки не помешало. И они вместе с братишкой переехали в Москву на съемную квартиру. Папа стал концертмейстером в Большом, а мама – прославленной виолончелисткой в том же коллективе. Все время мотались туда-сюда, копили на жилье. Буквально полгода назад у них получилось купить квартиру, только до сих пор ремонт делают. Жить-то толком не успевают. У них вечные постановки, а у Димы – школа и кружки. Приезжают домой под ночь и садятся учить уроки. А с утра опять в школу и на работу. И так всю жизнь. Всегда.

– Димочка, кстати, не только в музыкальную школу ходит, мы его записали на курс выживания в экстремальных условиях! – говорит мама.

– Уля, ты еще про ритмику забыла. И иностранные языки. У Димы лучше всего идет французский, – дополняет папа.

А я смотрю на братишку, сидящего с горстью конфет за столом, и сочувствую. У меня тоже была музыкальная школа. Ладно, еще уроки итальянского брал. Но то другое, я сам тянулся к этому, а Димасик… Ему эта ритмика с музыкалкой и иностранными вместе взятыми – побоку! Он всего лишь ребенок, который хочет играть, узнавать новое и веселиться. Здорово, что родители оставляют его здесь, со мной. Уж я-то ему устрою развлекательную программу. Будем делать все, что захотим!

– Костя? – выталкивает меня из раздумий папа.

– Прости, пап, – кидаю виноватый взгляд на отца и готовлюсь его выслушать.

– Говорю, доучишься этот год здесь и с нами в Москву поедешь. Переведем тебя в колледж при консерватории. Связи у меня есть, а с твоими талантами, думаю, проблем не возникнет.

– Нет! – резко вскрикиваю я.

Папа приподнимает брови от удивления. Его глаза расширяются, а пальцы барабанят по столу в ожидании объяснений моего внезапного отказа. Мама замирает с вилкой у рта, переживая, что я вспылю, как раньше, лет в четырнадцать, когда был с чем-то не согласен. Бабушка утирает лицо вафельным полотенцем, Димасик потуплено ковыряется в тарелке. А дед становится заинтересованным в продолжении, что же я скажу.

– Нет, – повторяю, но уже спокойно. – Я считаю, это нецелесообразным – бросать учебу в одном месте, чтобы пристроиться в другом. Для преподавателей этот факт станет проявлением слабости, неспособностью добиться цели своим трудом и талантом. Тем более что я узнавал, колледж при консерватории – тоже имени И.П. Чайковского, как и здесь.

Выдыхаю. Знаю, что в свою пользу может сказать отец: вроде московское отделение должно быть лучше, качественнее, после окончания можно пробиться на бюджет или завести полезные знакомства. Но я готов отстаивать свою точку зрения до конца. Здесь моя рок-группа, моя свобода, размеренный ритм жизни, а в Москве – ты либо пан, либо пропал. Я чувствую, что пропаду.

– Пап, я еще не готов к большому городу, я потеряюсь там, – эмоционально, играя на собственных чувствах, добавляю я.

– Знаешь, в чем-то ты прав, мальчик мой. Ты прав. Но все же подумай, время для этого предостаточно. Я предлагаю тебе отличную возможность: сэкономить год, а то и два на то, чтобы занять свое место. Авторитет, знакомства, пребывание в обществе профессионалов – это все очень важно и является неотъемлемой частью нашей карьеры.

– Знаю.

– Но мне нравится, как ты рассуждаешь. Хочу поощрить твое стремление к независимости. Что бы ты хотел в качестве подарка на Новый год? Праздник как-никак.

– Виолончель. Моя уже старая, не держит струны как следует, – прошу то, чему родители будут безумно рады.

– Мой дорогой! – расплывается в улыбке мама и смотрит на меня ласковым взглядом.

В доме все успокаивается. Растянутый во времени завтрак наконец подходит к своему завершению, и бабушка убирает со стола. Дед с отцом садятся на диван и стараются разговаривать на отвлеченные темы, не касающиеся музыки или военных. Политика тоже оказывается под запретом. Мама помогает бабушке с посудой, сетуя на то, что в доме по-прежнему нет посудомоечной машины, а после устраивается в кресле с ноутбуком. Битый час они вместе с бабушкой выбирают шторы для кухни. Ну а мы с Димасиком снова уходим в мою комнату, подальше от взрослых.

Как только садимся на кровать, мой телефон позвякивает уведомлением о зачислении. На это я и рассчитывал. Папа ни за что бы не поехал со мной в магазин, поэтому переводит мне на карту деньги с заметкой «на виолончель». Ощущаю легкое свечение внутри, сердце взволнованно бьется, и я уже представляю, на что потрачу кругленькую сумму. Разумеется, на инструмент, но на какой! «В чем-то Герц все-таки прав», – киваю я.

– Сыграем? – шепотом спрашивает Димасик.

– На… скрипках? – сглатываю большой ком в горле. Неужели мой братишка поддался влиянию и всерьез готов все свободное время отдавать музыке?! Если так, то ничего у нас с развлекательной программой не выйдет.

– Да ты что! В комп, конечно! – хмыкает Димка и запрыгивает в компьютерное кресло, поправляя очки на переносице.

«Слава богу, пронесло, а то я уж подумал, что все – потеряли пацана», – выдыхаю момент с облегчением и сажусь рядом с братишкой. Надеваю наушники, Димке протягиваю запасные.

– Ну что, погнали? – спрашиваю я, а Димка уже не слышит, он полностью там, упертый взглядом в монитор. Мы попросту сбегаем от контроля и скрипок в виртуальный мирок, где можно посидеть пару часиков без смычков, зато с оружием в руках.

Глава 3

Друзья огорчаются, что вместо взрослого кинца мы идем на «Моану 2», ведь с нами – мой младший брат. Огорчаются, но несильно. На какой-нибудь боевик 18+ нас бы все равно не пустили. Без Герца угрюмым подросткам мало что светит. Сам Герц, сотню раз перекроив свои планы, все же остается дома. А я, Санчес, Олька и Димасик плетемся в полупустой зал и закидываемся попкорном. Олька сидит почти по центру, слева от нее – Санька; справа – я, братишка упирается мне макушкой в правую руку. И пока что он единственный, кто заинтересован мельканием на экране. Там реклама.

Олька устраивается у меня на плече и нахально крадет из моего ведерка попкорн, хотя купила свой, он стоит у нее в ногах, рискуя рассыпаться. От нее пахнет дорогими духами, аромат молотом ударяет мне в нос. Терплю вторжение в личные границы, наша солистка все время их пересекает. Санчес злится: если бы не «Манекен», он бы приударил за Олей. Но в группе не должно быть парочек, иначе она сразу же пойдет ко дну, как Титаник. Так считает Птаха. Поэтому она играется то со мной, то с Санчесом, к Герцу подступиться боится, у него жена есть. Кстати, поэтому он и не смог пойти с нами.

– Ай! – морщусь я, инстинктивно схватившись за ухо, за его обслюнявленную мочку. – Чего кусаешься? – кидаю взгляд на Олю в притемненном зале. Ее зеленые глаза сияют, как и блеск на губах, когда она чертовски привлекательно улыбается.

– Где серьгу посеял? – склоняет голову набок Птаха.

– В сумке валяется.

– Дай!

Стискиваю зубы. Как же я мог забыть? Сложно вести двойную игру, когда для друзей ты рок-звезда, а для родителей – будущий студент консерватории. Прежде чем достать серьгу из рюкзака, посматриваю на Димасика. Не то чтобы я ему не доверяю, но он еще слишком мал для хранения столь серьезных секретов. Руки и рот братишки заняты попкорном, а глаза – начинающимся мультфильмом. Без проблем выцепляю в маленьком кармашке атрибут своей роковой жизни и протягиваю его Ольке. Птаха облизывает пальцы и берет серьгу, потом осторожно так касается моих волос и долго капается возле уха. Ее прикосновения приятные, весь сеанс готов их чувствовать на себе. Но я слышу щелчок застегивающейся сережки, а потом мне в лицо прилетает воздушная кукуруза. Это Санчес не выдержал.

– Тебе хана! – ору шепотом я, зачерпываю рукой попкорн и кидаю в Санька. Кукуруза разлетается по всему ряду и попадает не только в намеченную цель, но еще и в Олю, на пустые кресла, в сидящих неподалеку незнакомцев.

– Хулиганы! – оборачивается на нас мужчина с ряда пониже. Он пришел в кино с маленькой девочкой.

– Всякой твари по паре, а вам по кукурузе! – хохочет Олька, закинув ноги на сиденье перед собой.

Она берет по горстке в две руки и разбрасывает в разные стороны. Теперь достается каждому: я усыпан карамельной кукурузой, у Сашки вся водолазка в сладких крошках, соседние ряды с кинозрителями в креслах вытряхивают с колен Олькино послание. Зато Димасику хорошо, он подбирает упавшие кукурузинки со штанов и отправляет их в рот, даже не замечая нашего конфликта внутри коллектива. Он внимательно смотрит мультик.

В какой-то момент Птаха тоже включается в просмотр, зомбировано уставившись в экран с приоткрытым ртом. Отсвет проекции выигрышно ложится на ее ровную кожу, выделяя скулы и пухлые губы. Она едва моргает, опуская веки, а потом взмахивает длинными ресницами. Ее глаза снова поблескивают, а я тащусь от их свечения. Мне нравится наблюдать за Олей, пока она не видит. Зато видит Санька, встречаюсь с его понурыми голубыми глазами. «Да не интересна мне твоя Оля, – хочется ему сказать. – Просто любуюсь». Чтобы разрушить момент, беру в пальцы кукурузинку и погружаю ее в Олин приоткрытый рот. Она удивленно на меня смотрит и наконец его закрывает, похрустывая карамелью внутри. После откидывает голову Санчесу на плечо, чему наш «Ромео» определенно рад. Басист кладет руку на Олино бедро, обтянутое в кожаные черные брюки. Даже в кинотеатре Птаха продолжает играть роль солистки рок-группы «Манекен», в то время как я мечусь между статусами «друг» и «брат». Тяжко усидеть на двух стульях, но ничего другого мне не остается. Склоняюсь к Димке и тоже погружаюсь в происходящее на экране.