Татьяна Гаврилина – Болеть тобой (страница 4)

— Прости, — говорю я. — Ты самая стройная аппетитная булочка. — Замираю. Вдруг опять обидится. — Я обожаю булочки со сладкой начинкой, как ты, — скороговоркой добавляю я.

Улыбка пробивается сквозь слёзы, как солнце сквозь мокрое стекло — размыто, но уже тепло. Нос морщится, глаза щурятся. Всё, как тогда. И я понимаю, что никуда я от этого не денусь. Что она — моя жизнь. Мой воздух. Моё счастье и вдохновение в одном флаконе.

Мы сидим на кухне ночью. Пьём это дурацкое вино. Она кладёт ноги мне на колени, я грею её ледяные пятки. Телефон давно разрядился, и плевать.

— Ты знаешь, — говорю я, — я тут без тебя чуть с ума не сошёл. Прямо трясло всего.

— Правда? — она поднимает на меня глаза. В них ещё стоит влага, но уже светится что-то тёплое. — А я думала, ты только злиться умеешь.

— Глупышка. Мне никто не нравится. Я люблю тебя. Я боюсь, что ты уйдёшь и не вернёшься. И тогда всё. Конец.

Она молчит. Трогает мою руку.

— Это же ненормально, да? — спрашиваю я. — Когда человек становится смыслом жизни. Это же зависимость.

— Зависимость, — кивает она. — Взаимная. Я без тебя тоже, знаешь… в супермаркете вино выбирала и ревела прямо у стеллажа. Продавщица испугалась, думала, мне плохо.

Мы смеёмся. Потом замолкаем.

— Значит, будем лечиться? — спрашивает она.

— Не-а, — я притягиваю её к себе, зарываюсь носом в волосы. Пахнет её шампунем, улицей, немного вином. Родным. — Будем болеть дальше. Вместе.

Она что-то бормочет в ответ, но я уже не слышу. Я просто сижу и чувствую, как её дыхание касается моей шеи. И в этот момент я снова жив. Снова настоящий.

Она спала. Ровно, глубоко, как после долгой болезни. Я не шевелился — боялся разбудить. Только смотрел в потолок и чувствовал, как внутри затихает шторм.

«Я как наркоман, — подумал я. — Только доза у меня другая. Не порошок, не таблетка. Её голос. Её руки. Её запах на подушке, когда она уезжает. Я вдыхаю его и не могу надышаться. А когда его нет — ломка. Руки трясутся. В голове шум. Мир становится серым, невкусным, ненастоящим.

Почему я не могу просто взять и перестать? Не могу сказать себе: «Она ушла — и чёрт с ней, я справлюсь?». Не могу. Потому что без неё я — не я. Как будто из меня вынули стержень, и я рассыпаюсь. На куски. На мелочи. На этого бессмысленного, дрожащего, жалкого человека, который ходит по дому и нюхает её вещи.

Она говорит: это любовь. А я не знаю, как назвать. Знаю только, что без неё — пустота. А с ней — боль, страх, счастье. Всё сразу. Как в калейдоскопе. Повернул — другой узор. Но цветов не убавилось.

Может, любовь и есть зависимость. Просто в начале пути она называется любовью — когда сердце замирает, когда мир становится ярче. А в конце — зависимостью. Когда страшно потерять. Когда уже не представляешь себя без другого. Когда он становится не частью жизни, а самой жизнью.

И я не хочу лечиться. Не хочу, чтобы это прошло. Потому что тогда зачем всё? Зачем дом, зачем работа, зачем этот чёртов замок, если она на меня не посмотрит? Если я её не обниму? Если не услышу, как она дышит?»

Она пошевелилась во сне. Прижалась ближе. Я обнял её, уткнулся носом в макушку. Пахло ромашкой, чем-то детским, родным.

— Ты здесь, — прошептал я.

Она не ответила — спала.

Я закрыл глаза и подумал: «Болеть тобой — это единственное, что я умею правильно. Даже если это болезнь — я выбираю болеть. Всю жизнь. И не выздоравливать никогда».

За окном темно и сыро, мокрый асфальт блестит при свете фонарей.

А наутро мне позвонила Маринка, моя секретарша. Та самая, с которой чуть не закрутился роман, когда мы в очередной раз поссорились с Татьяной. У меня с Мариной было всего один раз. Ничего серьёзного не вышло — я понял, что не могу ни о ком думать, кроме Тани.

— Александр Владимирович, здравствуйте, — голос у неё был странный, напряжённый. — Надо поговорить.

— Марин, я сейчас занят.

— Это важно. Я беременна.

Комната сделала резкий кульбит, и Саша понял, что стоит не на полу, а на палубе корабля в сильный шторм. Он посмотрел на Таню, которая мирно спала в спальне, и вышел во двор.

— Ты уверена?

— Тест показал. Александр Владимирович, я не знаю, что делать. Я не готова быть матерью-одиночкой.

— Подожди, — я пытался собраться с мыслями. — Мы же аккуратно…

— Аккуратно не получилось, — перебила она. — Приезжайте, поговорим.

Я вышел на крыльцо. Достал сигарету, хотя бросил год назад. Пальцы выбивали дробь по подоконнику — морзянку, которую никто не расшифрует.

«Я люблю Таню, — думал я. — Я всегда любил только её. Но ребёнок… Это же мой ребёнок. Я не могу его бросить. Не могу сделать так, как сделал со мной отец».

Я затянулся, закашлялся. Выбросил сигарету в лужу.

Я вспомнил своё детство. Отца, который ушёл, когда мне было десять. Мать, которая плакала по ночам, думая, что я не слышу. Я поклялся тогда, что никогда не брошу своего ребёнка. Никогда.

Я поехал. Весь день метался между чувством вины перед Таней и ужасом перед возможным отцовством. Марина встретила меня заплаканная, с тестами в руках. Мы сидели в её квартире на кухне и не знали, что сказать друг другу. Её мать несколько раз проходила мимо, бросая исподлобья взгляды. Она сказала лишь два слова: «Здравствуйте», когда я вошёл, и «До свидания», когда уходил.

— Александр Владимирович, я не буду делать аборт, — сказала Марина твёрдо. — Если вы не хотите — я сама выращу. Но вы должны знать.

Я ушёл от неё в полночь. В голове каша, в душе пустота. Как сказать Тане? Что делать? Я любил одну, а теперь оказался связан с другой.

Дома Таня не спала. Сидела на кухне, смотрела в окно на дождь.

— Где был? — спросила тихо.

— Марина звонила, — выдохнул я. — Она беременна.

Таня побледнела. Посмотрела на меня так, будто я её ударил.

— Ты спал с ней?

— Это было всего один раз, когда мы очень сильно поругались, и ты сказала мне, что не хочешь меня видеть. Чтобы я проваливал. Я понял, что не могу без тебя, и всё закончилось, так и не начавшись. Но, видимо, не совсем.

Таня молчала минуту, две. Потом встала, подошла к окну.

— Ты будешь с ней?

— Нет! — я вскочил. — Тань, я люблю тебя. Я не хочу никого, кроме тебя. Но это мой ребёнок. Я не могу просто отвернуться.

— А чего ты хочешь?

— Я хочу быть с тобой. И хочу помогать ребёнку. Если она захочет оставить.

Таня повернулась. В глазах слёзы, но голос твёрдый. «Господи, я что, всерьёз собираюсь ревновать его к Маринке? Ладно, Маринка — это ещё цветочки. Ягодки будут, когда начну проверять, не изменил ли он с пылесосом», — подумала она.

— Хорошо. Помогай. Но знай: если ты хоть раз посмотришь на неё иначе, чем на мать своего ребёнка, я уйду. Навсегда.

— Спасибо, — шепнул я. — Спасибо, что понимаешь.

— Не понимаю, — ответила она. — Но люблю.

«А что, если я посмотрю? Что, если почувствую что-то?» — подумал я. Я не хотел. Я не знал, смогу ли не хотеть.

Я выбрал. Не головой — сердцем. Я подошёл, обнял Таню.

— Прости, — прошептал. — Я постараюсь.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Девушка с лестничной клетки

В школе Марина была твёрдой хорошисткой — без троек, но и без особых талантов. Таких тысячи. Репетиторы, курсы по выходным, бессонные ночи перед экзаменами — и всё насмарку. В институт она не прошла.

Трёх баллов не хватило. Трёх «несчастных» баллов.

Сидела на скамейке во дворе, смотрела на серое московское небо и пыталась не реветь. Мама сказала:

— Ничего, в следующем году попробуешь снова.

— Мама, ты столько денег выкинула! Я буду стараться. Я обязательно поступлю. Вот увидишь. Ты не пожалеешь. — Марина обхватила маму за плечи и прижалась к ней всем телом. — Мамочка, люблю тебя, — прошептала ей на ухо.

На лестничной клетке она столкнулась с Варварой Петровной.