Татьяна Гаврилина – Болеть тобой (страница 3)

— Нет. Прошла мимо. Как тогда.

Они помолчали. Дым от сигар смешался под потолком в одно серое облако.

— Ты к чему это? — спросил Саша.

— К тому, — Вова повернулся к нему, — что если у тебя до сих пор руки трясутся, когда Танька уезжает, — это дорогого стоит. Не у всех так.

— И что мне делать? Радоваться, что я больной?

— Радоваться, что ты живой, — сказал Вова. — А больной — это который прошёл мимо и не заметил.

Он поднялся, подошёл к окну. За стеклом темнело, фонари зажигались.

— Знаешь, чего я боюсь? — сказал он, не оборачиваясь.

— Чего?

— Что привыкну к Лерке. Что перестану замечать, какая она. Что станет как с теми, кто был до неё — хорошо, но без трепета.

— И что тогда?

— Тогда я стану как все. — Вова обернулся. — А мне не хочется быть как все.

Саша кивнул. Встал, подошёл к другу, положил руку на плечо.

— Не станешь, — сказал он. — Ты у нас художник. Ты всё видишь по-своему.

— Художник, — усмехнулся Вова. — Который рисует одну и ту же картину шестнадцать лет.

— Зато красивую, — сказал Саша.

Вова посмотрел на него, и в глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Ладно, — сказал он. — Пошли вниз. А то Танька с Леркой нас заждались. Ещё подумают, что мы тут решаем, как мир завоевать.

— А мы разве не решаем? — улыбнулся Саша.

— Мы решаем, как выжить, — поправил Вова. — В мире, где без одной женщины жить нельзя, а с другой — можно, но скучно.

Вова хлопнул Сашу по плечу и первым пошёл к лестнице. А Саша остался на секунду, посмотрел на два кресла, на пепельницу с обрубками сигар, на дым, который всё ещё висел в воздухе.

«Живой, — подумал он. — Значит, живой».

И пошёл вниз, туда, где смеялась Таня.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Солнечный день. Пляж на реке Синичка

— Лера, поехали с нами кататься на сапах. Возьмём напрокат. Есть отличное место. Пляж на набережной реки Синичка в Красногорске. Давайте в эту субботу? — позвонила Татьяна. — Там есть чем заняться: волейбольные площадки, настольный теннис…

Они остановились, чуть не доехав до шлагбаума. Идти было около пяти минут. Дорога асфальтированная, с тротуаром, вела немного в горку — там гуляли мамы с колясками, катались дети на велосипедах и самокатах.

Широкой полосой на берегу лежал толстый слой золотистого песка. Перед ним зелёная полоса высокой густой травы с берёзами, соснами и елями, отчего воздух был бодрящим и ароматным. Вдоль берега — длинная череда деревянных настилов с перилами. Несколько площадок с шезлонгами. Сашка с Вовкой и ещё трое мужчин — соседи из коттеджного посёлка пошли на площадку для рыбалки. Лера и Таня спустились по ступенькам с пирса. Вода чистая, прозрачная.

— Самое замечательное — не плавает никакой водный транспорт: ни яхт, ни гидроциклов. Идеально для катания на сапах. Давай покатаемся, пока мальчишки ловят рыбу, — предложила Таня.

— Ой, я боюсь, упаду!

— Не упадёшь! Расставь ноги пошире. Ты похожа на гондольера из Венеции, — смеялась Татьяна.

Лёгкий ветерок обволакивал их.

— Сегодня 33 градуса. Пойдём под тот большой навес и полежим на шезлонгах.

— Ух, какая ледяная вода в душевой кабине! — завизжала Лера.

— Жаль, костры запрещены, — вздохнул Саша. — Но я дома рыбку зажарю — пальчики оближете. А может, это и к лучшему, нет запаха дыма. Смотрите, сколько наловили!

— А её можно есть?

— Не то, что можно, а нужно. Это плотва — очень вкусная и самая полезная рыба.

У меня такой классный рецепт! Каждую рыбёшку посолить, обвалять в муке. Потом окунать в сбитое яйцо. Масла на сковороде должно быть много. Оно должно кипеть. Фырчать.

— Ну, Саша, так расписал, что захотелось есть, — сосед по коттеджу Антон исподтишка рассматривал Леру. — Пойдёмте вон в ту кофейню, перекусим, — предложил он и показал пальцем на небольшой домик из стекла.

— Здесь только кофе, десерты и мороженое. Лишь заморить червячка.

Уехали в семь вечера. Никаких пробок. Позади жёлтый свет от фонарей вдоль берега мягко освещал золотой песок и широкую неспешную речку.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Тебя искать. День, когда Танька ушла

Татьяна ушла, хлопнув дверью вечером. Из-за какой-то ерунды. Сашка уже и не мог вспомнить. Кажется, он сказал, что она поправилась и сзади из-за ушей видны её щёки. Пошутил. Дурацкая шутка.

Он остался в доме. В их замке.

Сначала он злился. Переходил из комнаты в комнату, ходил из угла в угол, как волк в клетке, и мысленно доказывал ей, какая она дура. «Ну и что такого, что стала похожа на колобка. Мне нравится. Есть за что подержаться. Не люблю плоских. На пляже видел женщину: высокая, стройная сзади, а спереди — гладкая доска. Ни намёка хотя бы на маленькие бугорки. Я прав, она не права — и точка». Написал ей гневное сообщение, потом стёр.

Гордость — это единственное, что у него осталось.

Саша зашёл в гостиную, сел в кресло. Включил телевизор. Через три минуты выключил. Встал, прошёл на кухню. Открыл холодильник — рука сама потянулась к йогурту с клубникой. Она не доела его в пятницу. Он смотрел на стаканчик три секунды, потом закрыл дверцу.

Вышел в коридор. Надел куртку. Снял. Положил ключи в карман. Достал.

Вернулся в гостиную. Сел за компьютер. Открыл почту — письма были, но он закрыл, не прочитав. Потом открыл снова. Потом вкладку с новостями. Потом закрыл браузер.

Встал. Прошёлся по комнатам. В спальне остановился у её тумбочки. Крем для рук, заколка, книга. Он взял книгу, полистал, положил на место — корешком в другую сторону. Поправил. Снова перевернул.

Телефон лежал на столе экраном вниз. Он взял его, посмотрел на уведомления. Ничего. Положил. Через минуту снова взял — проверил время. Было 23:47. Он знал, что время 23:47, потому что проверял уже пять минут назад.

Лёг на кровать поверх одеяла. Через час встал, налил себе виски. Выпил залпом. Налил ещё. Сел на подоконник, упёрся лбом в холодное стекло. За окном моросил дождь. Он сидел так, пока стекло не запотело от дыхания.

В час ночи он написал ей: «Ты где?» — стёр. Написал: «Прости» — удалил. Написал: «Я дурак» — отправил.

И сразу пожалел.

Вспомнил, как у них было в первый раз. С ней встречался Вовка, а потом она его бросила и переключилась на меня. Она мне всегда нравилась.

Мы поженились. Сначала всё было легко. Я жил своей жизнью — уходил, приходил, был сам себе хозяин. А потом как-то незаметно перестал им быть.

— Тань, ты где? — написал я ещё раз. Гордость — это для идиотов.

Она не ответила.

В груди начинает сосать. Руки холодеют. Я представляю, как она встретила какого-нибудь козла, который сейчас её утешает. Меня накрывает дикая, леденящая душу ревность. Я хватаю куртку, ключи и…

И тут дверь открывается. Входит она. С красными глазами, с мокрым от слёз лицом, с пакетом, из которого торчит бутылка вина. Смотрит на меня исподлобья, как провинившийся котёнок.

— Ты куда? — спрашивает тихо.

— Тебя искать, — говорю я. И это чистая правда.

Она молча проходит на кухню, ставит пакет на пол, поворачивается ко мне. Я стою у входной двери, и между нами этот дурацкий коридор, который кажется длиной в километр.

— Думал, ты у подруги, — говорю я.

— Думала, ты позвонишь, — отвечает она. — Я в супермаркет за вином поехала. Хочется расслабиться.

Я подхожу к ней. Беру её лицо в ладони. Оно холодное, мокрое. И я чувствую, как внутри всё отпускает. Как будто спазм прошёл. Как будто я снова могу дышать.