Татьяна Гаврилина – Болеть тобой (страница 2)
— Возьми мой, новый, вчера только купила.
Таня протянула купальник и обняла Леру за плечи. Лера ощутила тепло её рук, и благодарная волна накрыла её. В глазах Татьяны она увидела нежность и доброту.
— Извини, я перегнула с разуванием. На улице сухо, вы на машине приехали, твои милые сапожки не могли запачкаться. Я тоже такие хочу. Они у тебя классные! — рассмеялась Таня.
Они вприпрыжку побежали в бассейн, чувствуя себя маленькими нашкодившими девчонками.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Зависимость
— Послушай, Вовка. — Саша глубоко затянулся сигарой, выпустил дым в потолок. — Я хочу с тобой посоветоваться. Больше не с кем.
Вова молча кивнул. Сидел в кресле напротив, крутил в пальцах сигару.
— Ты заметил, как я на Таньку смотрю? — спросил Саша.
— Заметил. Как пёс на кусок колбасы.
— Сам ты пёс. — Саша усмехнулся, но сразу посерьёзнел. — Вчера она уехала к маме на выходные. Я полдома перевернул. Не спал. Вставал, ходил. Как дурак. Из кухни в спальню, из спальни в кабинет. Включил телик — не смотрю. Выключил — тишина, прямо в ушах звенит.
— Позвонил бы.
— Не мог. Гордость. — Он стряхнул пепел. — А ночью встал, налил себе виски, сижу, пью один. Вот что со мной? Я же мужик. Я коттеджи строю, я людям работу даю, я за всё отвечаю. А без неё — руки трясутся.
— Прямо трясутся? — Вова пристально смотрел на Сашу.
— А ты не смейся. Я тебе серьёзно говорю. Когда она вчера уезжала, я ещё держался. Думал: ну и ладно, отдохну. Сел за комп — работа. А в голове она. Где? С кем? У мамы или, может, наврала?
— Паранойя, — сказал Вова.
— Знаю. — Саша откинулся на спинку кресла. — Я и говорю: я больной. Я заснуть не могу, если мы поссорились. Я её голос слышу, когда её нет. Я её запах на подушке чувствую через три дня после того, как она уехала.
— И что ты хочешь? Таблетки?
— Не знаю. — Саша помолчал. — Я хочу, чтобы это прошло? Вроде да. А представлю, что прошло — и страшно. Потому что тогда зачем всё? Зачем дом, зачем работа, зачем этот чёртов замок, если она на меня не посмотрит? Если я её не обниму? — Внутри — как в заброшенной квартире: окна выбиты, эхо гуляет.
Вова молчал. Долго. Потом спросил:
— Ты ей говорил?
— Что?
— Всё это. Про запах на подушке, про руки трясутся.
— С ума сошёл? — Саша чуть не поперхнулся дымом. — Она же поднимет на смех.
— Не засмеёт. — Вова покачал головой. — Она, может, тоже так же болеет. Только молчит.
Саша посмотрел на друга. В глазах — вечернее небо перед грозой: ещё есть просветы, но тучи уже на подходе.
— Ты думаешь?
— Уверен. Я вижу, как она на тебя смотрит.
Саша допил виски, поставил бокал на стол. Взял сигару, посмотрел на тлеющий кончик, на Вову, потом опять на сигару.
— Значит, будем болеть вдвоём, — сказал он. — Как два дурака.
— Как два человека, — поправил Вова. — Которые друг без друга не могут.
— Это одно и то же.
— Нет. Дураки лечатся. А человек… человек просто живёт с этим.
Саша кивнул. Больше они не говорили. Только сигары дымились, а где-то внизу, на первом этаже, Таня смеялась с Лерой. И этот смех поднимался по лестнице, заполнял кабинет, и Саша слушал его, затаив дыхание. Как наркоман, который только что получил дозу.
— Слышишь? — спросил он.
— Слышу, — ответил Вова.
— Это она.
— Знаю.
Саша закрыл глаза и улыбнулся. Впервые за весь вечер.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Что такое любовь?
Вова долго молчал. Сигара в его пальцах почти погасла. Он смотрел на дым, который медленно поднимался к потолку, и, казалось, видел там что-то своё.
— Ты знаешь, — начал он негромко, — а ведь я тоже когда-то так болел.
Саша поднял бровь.
— Ты? Не поверю.
— Было дело. — Вова усмехнулся. — Мне пятнадцать было. Светка. Из соседней школы.
Он замолчал, прикурил сигару заново. Пустил колечко дыма, посмотрел, как оно расплывается.
— Я шёл с ней после уроков. Мы втроём гуляли: она, её подруга Ольга и я. Ольга мне мешала, но я терпел. Потому что Светка была рядом. Я задерживал дыхание, чтобы она не услышала, как у меня сердце колотится.
— Серьёзно? — Саша усмехнулся. — Задерживал?
— А ты нет? — Вова метнул на него взгляд и отвёл в сторону. — Когда Танька рядом, ты дышишь нормально?
Саша хотел что-то сказать, но промолчал.
— Вот то-то, — кивнул Вова. — Казалось, я лечу — буквально. Казалось, если я посмотрю на неё, она обернётся и улыбнётся. А если не посмотрю — она исчезнет.
— И что? Обернулась?
— Нет. — Вова стряхнул пепел. — Сказала: «Мне надоело гулять. Оль, пошли ко мне». И они ушли. А я остался. Стоял посреди улицы, смотрел им вслед. А потом земля качнулась, и я схватился за стену, чтобы не упасть.
Он замолчал. Сигара тлела. Где-то внизу хлопнула дверь, послышался смех Тани и Леры.
— Пришёл домой, — продолжил Вова. — Лёг на кровать. И разревелся, как девчонка. В подушку. В голос. Мать услышала, зашла: «Ты чего, сынок?». А я не мог сказать. Стыдно было. Из-за девчонки реву, как детсадовец.
— И долго так?
— Дня три. Потом отпустило. А через неделю опять накрыло. Я ходил мимо её школы, ждал, когда выйдет. Делал вид, что случайно. А она проходила мимо — и даже не смотрела.
Саша слушал, не перебивая.
— Потом я вырос, — сказал Вова. — Женщины были. Одни нравились больше, другие меньше. Я думал: ну вот она, любовь. А потом приходил домой и понимал: нет, не любовь. Потому что если она не звонит — я не страдаю. Если уезжает — ну и ладно.
— А Лерка? — спросил Саша. — Ты её любишь?
— Лерка — хорошая. — Вова помолчал. — Лучше других. Как картина на стене, которая нравится больше всех. Но чтобы сердце выпрыгивало? Нет.
— Так, может, это и есть нормальная любовь? Без выпрыгиваний?
— Не знаю. — Вова посмотрел на потолок. — Недавно я встретил Светку. Через шестнадцать лет. Шла по улице, располневшая. Волосы коротко стриженные, глаза маленькие, губы тонкие. Я стоял и смотрел. Сердце не выпрыгивало. Ни одного лишнего удара, давление в норме.
— И что? Жалко?
— Жалко. — Вова кивнул. — Не её. Того пацана, который стоял посреди улицы и держался за стену. Который верил, что если она на него посмотрит — весь мир засияет.
— А она посмотрела?