Татьяна Фомина – От осинки к апельсинке. История самоисцеления длиною в жизнь (страница 3)

Была отличная погода и море цветов. Особенно запомнились нарядные клумбы. Мне всё было в диковинку. Я начала учиться, познакомилась с ребятами. Мы оставались там с понедельника до субботы. Помню огромные палаты, я долго не могла заснуть в новой обстановке. Но мне всё нравилось. Вскоре у меня появились форма и портфель – вообще счастье. Домой ехала с неохотой.

Сейчас самое интересное. Недели через две выяснилось, что мама ошиблась с интернатом. Просто в Черёмушках их два, и меня давно потеряли в другом. Мама по своему состоянию не вникала в такие мелочи, но администрация же должна была сверить списки и не брать лишних детей?! Этот перевод стал для меня настоящей трагедией: только привыкла, освоилась, стала доверять, а тут – бац, так бесцеремонно от всего отрывают. А я в корне с этим была не согласна. Надо было плохо меня знать, чтобы так играть с моими чувствами.

В знак протеста в новой школе я сидела на последней парте в куртке, ботинках и со всеми своими вещами. Ни учитель, ни воспитатель не могли снять с меня верхнюю одежду и забрать баул. Все уроки я плакала, но не тихо, а скулила, чем очень мешала пожилой учительнице. Хотела взять измором, чтобы меня выгнали из школы. Дети дразнили плаксой, смеялись, а я ощетинивалась, как зажатый в углу зверёк.

В один из дней у меня созрел план побега. Надо сказать, что интернат находился довольно далеко от моего дома, в часе езды, но без пересадок. Во время прогулки воспитатель отвлеклась на других детей, и я вместе с вещами вдоль кустов, через яблоневый сад, побежала за ворота. За территорией интерната я была вне себя от счастья. Да здравствует свобода!

Отлично помню, как поднялась к двери своей квартиры на третьем этаже, подпрыгнула до звонка. Сразу почувствовала необычный запах – жареные котлеты! Дверь открыла мама, трезвая, и очень удивилась моему приезду. Я же поразилась до глубины души, что они с папкой жарят котлеты только для себя, потому что нас, детей, с ними нет. Мои младшие братья, Серёжа и Дима, из-за маминой болезни были тогда в санатории. Котлет мы дома сроду не видели.

А дальше был трэш – ужасная сцена моего негодования и бессилия! За мной приехала воспитательница Евгения Филипповна. Никакие уговоры на меня не действовали. Я категорически не хотела в эту школу, была в истерике: кричала, плакала, бегала по квартире. Меня не могли поймать. Потом запрыгнула на подоконник в зале и вцепилась в ручку окна.

Папка с мамой стояли оцепеневшие и виноватые в проёме двери. Воспитатель каким-то чудом смогла оторвать меня от ручки и в охапку понесла на улицу. Я била её, кусала, обзывала – она терпела. Меня затолкали в такси, и всю дорогу я продолжала биться в истерике на руках у Евгении Филипповны. Когда я вцепилась ей в волосы, таксист не выдержал и предложил меня отхлестать. Она, конечно, не согласилась и мужественно всё вытерпела.

Ей было очень жалко меня, я это чувствовала. Хотя воспитательница и приняла на себя всю тяжесть детской травмы, она тоже была потерпевшая. За это ЧП Евгении Филипповне сильно досталось от директора. Но она понимала всю боль ребёнка, судьбой которого по-дурацки распоряжаются близкие люди.

Потом она ни разу не напомнила про этот случай и всегда очень тепло ко мне относилась. Настоящий педагог! А к школе я постепенно привыкла и доучилась там до восьмого класса. Если бы она не была восьмилеткой, я получила бы там полное среднее образование. Этот интернат стал для меня родным, я очень не хотела с ним расставаться.

Стремление так рьяно отстаивать свои права осталась со мной надолго, учителям было очень сложно. Любое пренебрежение, грубое поползновение получали мгновенный ответ. Я вскидывалась, как дикая кошка, и бросалась на амбразуру. Многие педагоги недолюбливали меня, и сейчас я их понимаю. Трудно сохранять выдержку и демонстрировать принятие, когда любой твой промах подмечает строптивая, плохо одетая девочка с обострённым чувством справедливости.

Свет в окошке

Люблю сумерки. И боюсь. Интересно наблюдать, как день постепенно растворяется в вечере. Эзотерики говорят, что это время перехода между мирами, можно пропасть. Меня от сумерек до сих пор берёт озноб. Детство своё я провела на улице, заигрываясь до поздней ночи. Поэтому, когда в окнах начинают зажигаться огни, мне очень тревожно.

Часто, гуляя одна, я смотрела в эти жёлтые окошки и представляла, как там живут люди. Мне казалось, что у них совершенно другой мир, где нет пьянок, драк и голода. Нет тусклых, насиженных мухами лампочек, заплёванных полов и окурков в тарелках, а есть уют и покой. Яркие цвета. Добрые и человеческие отношения. Мне хотелось туда.

Поэтому в школьные годы часто ночевала у своих подруг и знакомых. Наверняка я бывала навязчива, напрашивалась в гости, но мне очень хотелось домашнего уюта. Сейчас таких детей называют безнадзорными. А тогда в Советском Союзе государство почему-то не вмешивалось в нашу жизнь, выказывало поразительную лояльность к пьяницам, хотя милиция регулярно к нам заезжала.

У всего есть положительные и отрицательные стороны. Пьющие родители дают большую свободу и самостоятельность. Например, свой первый суп я сварила в восемь лет, конечно от безысходности, просто очень хотелось есть. Пускай это был борщ из банки, и мой труд состоял в том, чтобы почистить картошку. Папка долго всем хвалился моим достижением.

Со второго класса я одна ездила через весь правый берег Красноярска домой из школы. А за хлебом в магазин меня стали отправлять уже в пять лет, ещё при живой маме. И это не соседний ларёк, а магазин на следующей остановке, через несколько оживлённых дорог.

Однажды меня сбил грузовик. Я шла и смотрела на небо (до сих пор это любимое занятие, если честно). Машину слева я пропустила, а вправо не посмотрела. Но, слава богу, водитель успел экстренно затормозить, и я отделалась небольшими ушибами, отлетев в сторону. Очень повезло. Мама тогда мыла окошко в кухне и, увидев моё падение, уронила тазик на улицу. Потом мне попало за «ловлю ворон».

Ещё я ходила в столовую на улице Королёва. Мама давала трёхлитровый бидон, деньги и отправляла за борщом. Сама готовить не любила. В основном кашеварил папка, конечно, в те моменты, когда не пил. Повара наливали мне супа побольше и погуще, видимо жалели. Я, малявка, тащила этот бидон очень долго, постоянно останавливаясь.

Запомнилось в связи с этим одно утро. Накануне родители купили матрас и обмывали его. Почему-то их друзья часто приезжали к нам на такси ночью. Это считалось верхом крутости. Тогда спать было невозможно: громкие крики, маты, падения, музыка… Я села часов в шесть утра у окна в дедушкиной комнате и смотрела на электронное табло какого-то учреждения напротив. Цифры щёлкали, перескакивали. Я заворожённо на них глядела, пытаясь ускорить ход времени. Первый магический опыт концентрации внимания. Дождалась десяти часов и побежала с бидоном в столовую.

На улице гуляла много, в любую погоду. Помню прогулки под дождём. Всех детей родители загоняли домой, лишь я бродила по лужам в дырявых резиновых сапогах. На меня из окон нашей девятиэтажки смотрели мои дворовые друзья и завидовали такой свободе. И я, конечно, бравировала этим. Но с другой стороны, очень хотела, чтобы и обо мне вспомнили родители и позвали домой. Но это бывало редко. Куда я хожу, где гуляю, они не ведали. Им было не до того.

Любила общенародные праздники, особенно демонстрации, куда тоже ходила одна. Помню седьмое ноября, уже подморозило. Я приехала в центр города и вместе со всеми шла в колонне. Мне очень нравилось праздничное настроение, весёлые люди. Тогда я сильно замёрзла, была в кедах. Почему у меня не было сапог, я не помню.

Одежду нам выдавали в интернате, там было полное государственное обеспечение. Но её всегда не хватало. Отец нам вещей не покупал. Маленькая пенсия по потере кормильца за маму обычно тратилась в первые два дня и не на нас, детей. Папка иногда работал грузчиком в магазинах, но часто менял места работы из-за запоев.

Чтобы что-то купить себе из одежды, мне пришлось в шестом классе пропустить школу. Это очень редкий случай, я считала часы на выходных, чтобы быстрей уехать в интернат. Пенсию давали в среду; как помню, я смогла выцыганить у папки деньги и купить тёплые рейтузы и водолазку. Первое большое приобретение навсегда врезалось в память.

Вечером того дня приехала классный руководитель с одноклассницей. А дома у нас самый разгар «вечеринки». Наша классная просто обалдела от обилия пьяных лиц и бардака в квартире. Когда мачеха показывала ей какое-то бельё в шкафу, её передёргивало. Я не знала, куда себя деть от такого позора. Ведь завтра об этом узнает весь класс. И как не появиться комплексам в такой ситуации, да и не только в этой.

За мой внешний вид в дневнике в младших классах всегда ставили неуд. Мы жили в бараке без воды и ванной. Стояла печка-буржуйка, которая коптила на всю квартиру. Мы с Серёжкой рисовали картины на закопчённом потолке. Спали на драном матрасе, укрывались фуфайками. Первый пододеяльник, отданный кем-то из сердобольных соседей, появился у меня классе в девятом. Я его очень берегла, но, так как он был один, достирала до дыр.

Мылись мы в тазике и стирались там же, когда было чём. Обслуживала я себя сама, но качество у маленького ребёнка оставляло желать лучшего. Как говорила моя классная руководительница: «Тряпка у хорошей хозяйки чище, чем твоё платье». Наверно, я недостаточно старалась, но как могла.