Татьяна Фомина – От осинки к апельсинке. История самоисцеления длиною в жизнь (страница 2)

После этого сна я стала думать о смерти и осознала себя как отдельного человека. Как будто сижу внутри этого тела и через глаза смотрю на мир. Все остальные люди – не я, другие. Значит, по-иному видят и чувствуют. Как это непонятно! Как же я могу исчезнуть, куда? Стул будет стоять, а где буду я? Примерно такими словами я размышляла об этом и очень боялась момента, когда уйду. Уже тогда, получается, интуитивно чувствовала, что человек не только тело, но нечто большее. А почему именно стул для меня стал эмблемой вечности, не знаю.

Из старшего поколения в живых оставался дед Никита, папин отец. Фронтовик, инвалид Великой Отечественной, молчаливый, угрюмый человек. В молодости отлично играл на гармошке, значит, характер был иной. Он умер в июле 1980-го, накануне Олимпиады в Москве. Было очень жарко, мама недавно родила четвёртого ребёнка, оттого заглянули в его комнату не сразу.

Деда хоронили в закрытом гробу. Люди с обмотанными полотенцем носами выносили тело из дома, а запах очень долго выветривался из квартиры. Знаю, что похоронили его на Шинном кладбище, где никого из родни не было, но место погребения неизвестно. А теперь уже никак не найти, я пробовала. Отец никогда не ходил к нему на могилу, только к матери, хотя ничего плохого об отце не говорил.

Мама в это лето уже серьёзно болела, поэтому мальчик Толя родился очень слабым. Она назвала сына в честь трагически погибшего старшего брата, хотя папка очень хотел дать ему имя Жора. Моё стойкое убеждение, не раз проверенное на практике, что нельзя называть малышей в честь погибших и людей с тяжёлой судьбой – детям передаётся негативная энергия.

Толика положили в больницу, но спасти не смогли. Он прожил около двух месяцев. Папка придумал об этом целую историю. Якобы в больнице, где лежал брат, умерло сразу сорок шесть младенцев, потому что над ними ставили опыты. Мы со старшими братьями очень испугались и стали бояться врачей.

Похорон Толи не было. Просто маленький гробик на коленях отца в кабине грузовика поехал на кладбище. Папка взял с собой только меня. Отдельного места в оградке для малыша не было, отец раскопал могилу своей матери и положил сына на её гроб. Так просто. От мальчика не осталось никаких документов, как будто и не было человека. Несколько лет назад я восстановила его свидетельство о смерти и сделала надпись на памятнике.

Надо сказать, что история этой могилы довольно странная, на мой взгляд. За небольшой квадратной оградкой стоял один памятник, хотя похоронены там четыре человека. И памятник принадлежал бабе Поле, которую тут похоронили третьей по счёту! Перед ней был дед Андрей, её сват получается, и его сын Володя.

Зачем бабушку подхоронили к чужому мужу – для меня загадка. Кто решал эти вопросы – непонятно. А позже, когда умерла баба Нюра, жена Андрея и мать Володи, места рядом с ними уже не было. Почему деду и дяде не поставили памятники, я могу понять. Семья мамы была очень бедной, а выросшие дети этим вопросом не озаботились.

В январе 1981-го умерла моя мама. Ей было всего двадцать девять. Она болела туберкулёзом и очень поздно обратилась за помощью. Новогоднюю ночь мы отмечали на коробках с вещами, в новой квартире. Родители накануне обменяли трёхкомнатную квартиру на Цирке, центре правого берега Красноярска, на двухкомнатную в Первомайском посёлке, что ближе к окраине.

Потом в течение двух лет отец ещё дважды менял квартиры, пока с тремя детьми не оказался в бараке в посёлке Монтажников, на лысой горе рядом со Злобинским кладбищем, – дальше просто некуда. Кому доставался лучший выбор в этом обмене, рассчитывались с отцом ящиком водки. Такие молодцы! Но это другая история.

А тогда я решила, что переезд в Новый год – плохая примета. В памяти отпечатался один вечер в том январе. Я сижу на полу на одеяле, раскачиваюсь взад-вперёд. Мне восемь лет, учусь в первом классе санаторного интерната, куда отправляли детей больных туберкулёзом родителей. Мама напротив меня на стуле, я снизу вижу её ноги. Она рассказывает о будущем, строит планы. Ей действительно хотелось изменить жизнь, выйти из нищеты, перестать пить. Но было уже поздно. Это моё последнее воспоминание о ней.

Тот эпизод стал для меня первым осознанным моментом в жизни, как сейчас понимаю. Время остановилось, я была, как теперь говорят, в настоящем – здесь и сейчас. Тотально прочувствовала и запомнила все нюансы. Легко могу их восстановить и погрузиться опять. Время не линейно, как мы привыкли считать из-за ограниченности человеческого восприятия. Оно существует одновременно, как я знаю сейчас.

На мамины похороны приехало много родственников и знакомых. О её смерти я узнала так: из интерната меня забирали несколько человек, что было необычно. Дома помню яркий запах тушёной кислой капусты и вижу много снующих туда-сюда людей. Мамина сестра-двойняшка тётя Лида прижимает меня к себе и горько плачет. Внутри непонимание и мысль: «Почему она плачет, ведь мама просто лежит в больнице».

Потом папка даёт мне записку из больницы. Она была довольно большая, но я прочитала только первую строчку: «Тов. Фомин А. Н., ваша жена умерла». Дальше разобрать не смогла, только училась читать. Сказать, что очень расстроилась, заплакала, не могу. Я смотрела на всё как бы со стороны. Мне было интересно, как мы будем жить без мамы. Да и поминки я, честно говоря, любила. Можно было наконец наесться. С этим у нас всегда была беда.

Тогда покойники ночевали последнюю ночь дома, поэтому родственники всю ночь сидели около гроба. Это было страшно, потом в зале по диагонали мне он часто мерещился. Однако впоследствии, лёжа в кровати, я иногда натягивала одеяло на себя по контуру гроба, представляла, как там внутри? Мазохизм какой-то! А в тот раз дядя фотографировал похороны, как было принято тогда, и мне казалось, что на фото я улыбалась.

Долгие годы меня терзало чувство вины за это. И только во взрослом возрасте я увидела эти снимки и себя на них. Вполне адекватное моменту лицо, грустное. Фотографии были чёрно-белые, плохого качества. И на одном снимке я увидала над одним из дядей большую косу. Вскоре он трагически погиб, не дожив до сорока лет. Может, случайная опечатка, а может, и знак.

По-настоящему утрату я смогла почувствовать лишь в девятнадцать, когда неожиданно погибла тётя Катя, двоюродная сестра отца. Её в сорок пять лет убил муж, как говорили, из ревности. Она была симпатичной и очень весёлой женщиной, душой компании. Меня, например, довольно трудно рассмешить, но ей это легко удавалось.

У тёти была мистическая история. За два года до смерти за ней стал охотиться домовой. Устраивал настоящий полтергейст: безобразничал с вещами, пугал её, даже душил. Она неоднократно обращалась к священникам, уезжала к родственникам в Иркутскую область – безрезультатно. Внешне тётя Катя видела его маленьким, пушистым комочком, но очень злобным. Получается, что всё-таки выжил он её из дома.

Именно её смерть произвела на меня удручающее впечатление. Кончина была такой внезапной, что я долго не хотела её принять. Приехав в Дзержинское, где жила тётя, я помогала с поминками, сидела со всеми ночью возле гроба. А когда его стали выносить из дома, я поняла, что не хочу видеть, как тётю Катю закапывают в землю. Поэтому осталась одна в её доме и плакала навзрыд. Мне совсем не было страшно, хотя я сидела на диване, где её убили, и в этом доме был агрессивный домовой. Сквозь рыдания я ругала Бога: почему так несправедливо поступил, зачем так рано её забрал?

Ощущение потери не даётся с рождения, это можно понять лишь с возрастом, взрослением души. Становится, если честно, больше жаль себя, как будет не хватать ушедшего человека, его улыбки, общения и поддержки. Скорбь обязательно нужно выплакать до конца, спокойно отпустить умершего в иной, лучший мир. И постоянно помнить о факте конечности нашей жизни, ничего не откладывая на потом. Ведь, если верить тому же Кастанеде, смерть всегда стоит за левым плечом и в любой момент может до нас дотронуться.

Ну, здравствуй, школа!

Давайте расскажу, как пошла в первый класс, любопытная история. Надо сказать, что к школе я не была подготовлена от слова «совсем»: в детский сад не ходила, дисциплину и грамоту не знала. Ручку в пальцах держала плохо, палочки долго выходили крайне корявенькие. Кроме танков и домика, в дошкольном детстве ничего не рисовала. Дикое дитя природы, как Тарзан. Мне было уже полных семь, в ноябре следующий день рождения. Я всегда была немного старше всех в классе.

Предвкушений от поступления в первый класс совершенно не помню, наверно, их и не было. Только в августе родители отвезли меня в фотоателье, видимо, решили как-то отметить важную веху моей жизни. Это единственная «путняя» (любимое слово моего отца, простите) фотография из детства. Я сижу, глупо улыбаясь, в обнимку с куклой, которая казалась тогда неземной принцессой. Своих кукол у меня не было, не считая запчасть от неё: папка нашёл где-то голову с длинными волосами, с ней я и играла.

Так как мама болела туберкулёзом, меня оформили в санаторную школу-интернат на окраине города, в Черёмушках. На торжественной линейке в честь Дня знаний я была в тёмно-синем платье и с авоськой вместо портфеля. Как-то неожиданно для родителей, видно, наступила эта дата, что они никак не подготовились к поступлению старшенькой в школу. Но я стояла в строю со всеми и очень радовалась празднику, хотя немного стеснялась своей непохожести.