Татьяна Фомина – Неожиданное отцовство. Инструкция не прилагается (страница 49)

— Стас…

— Эри, — произносим мы одновременно и смотрим друг другу в глаза.

— Я знаю, что никакие здесь извинения не помогут. Прости. Я очень виноват.

— И ты меня прости, — неожиданно произносит Эрика.

— За что? — искренне удивляюсь. — За то, что ты родила и вырастила такую чудесную дочь?

— Нет. За то, что не разобравшись, обрубила все контакты.

— Это вполне нормальная реакция, чтобы защитить себя от таких неадекватов, как я.

— Нет, Стас, я должна была поговорить с тобой лично, а не ограничиваться телефонным разговором.

Кто знает, может, это было и к лучшему. Неизвестно, на что могла пойти мать, если бы её план провалился.

Мрачнею от собственной мысли.

Весь день бьюсь над тем, как вывести мать на чистую воду.

— Стас, ты ломаешь уже второй карандаш, — замечает Карелин.

— Извини. Завтра привезу новые. — Бросаю взгляд на результаты своей сегодняшней «работы».

— Да не в них дело. Ты чего мрачнее тучи? Не получилось поговорить с Эрикой?

— Получилось.

— Помирились? — вкладывает в вопрос двойной контекст.

— Можно и так сказать. — Пусть понимает, как хочет.

— Тогда на что ты так зол, что отыгрываешься на несчастных карандашах?

Не на что, а на кого… И лучше бы это были не карандаши, а…

С треском ломается третий.

Я не могу сидеть и спокойно работать! Прошу Андрея прикрыть мою задницу перед начальством и ухожу с работы пораньше. Дочери я обещал не опаздывать, а мне нужно заскочить ещё в одно место.

Пока я не получу признание, я не успокоюсь.

Мать сегодня работала в первую смену, значит, должна быть дома.

— Стасик! Какая приятная неожиданность! — радостный возглас заставляет меня вздрогнуть.

Отодвигаю телефон от уха, словно я могу через него заразиться.

У нас и без того были натянутые отношения, а после того, что я узнал, любой контакт, даже такой, мне противен.

— Ты дома?

— Да.

— Я сейчас приеду.

Глава 46

Возможно, это неразумно — ехать туда, где тебя жестоко предали. Причём не просто предали, а вывернули наизнанку, словно старый карман, вытряхнув из него всё самое ценное. В том, что это сделала моя мать, у меня нет ни малейшего сомнения, как и в том, что она ни за что не признается в содеянном.

Бессмысленно надеяться, что она изменилась или станет раскаиваться. Но мне жизненно необходимо поставить жирную точку. Дать ей понять, что я всё знаю, и никогда её не прощу. Не смогу простить.

Психологи уверяют: что бы ни случилось, нужно двигаться вперёд. Но порой, для того чтобы сделать шаг вперёд, нужно вернуться назад. Чтобы закрыть дверь, для начала нужно её открыть.

— Стасичек! — Мать чуть ли не со слезами на глазах распахивает свои объятия.

— Не нужно. — Выставляю вперёд руку и отстраняюсь.

Я и раньше не позволял себя тискать, а сейчас тем более не испытываю такого желания.

— Столько времени не звонишь и не заходишь. — Она тяжело вздыхает. — Совсем дорогу домой забыл.

— Я ненадолго, — прямым текстом озвучиваю, что времени у меня, точнее у неё, очень мало.

— Да ну как же так, сынок?! В кои веки зашёл, и ненадолго, — сокрушается.

И чем больше я смотрю, тем сильнее не верю. Не понимаю, как я мог быть таким слепым? Наверное, потому, что от самых близких не ждёшь удара в спину. А мама — это вообще что-то святое. Но, как выяснилось, не у всех.

— Мне альбом нужен.

— Какой альбом? — Мать делает такое удивлённое лицо, будто альбомов у меня тьма тьмущая.

— Детский, с фотографиями.

— Ой, так его ж искать надо.

Точно! С собаками!

— Я подожду.

— Что же ты так и будешь на пороге стоять? Зайди, поешь хоть. С работы же ведь — голодный.

Даю себя «уговорить» и снимаю обувь. Пока мою руки, мама суетится в кухне, и к моему появлению там на столе уже стоит тарелка с супом, сметана и несколько ломтиков нарезанного ржаного хлеба.

— Вчера купила. Твои любимые, — ставит на стол новую, но уже раскрытую упаковку шоколадных маффинов. — Прям как чувствовала, что придёшь, — добавляет с улыбкой.

А ведь раньше я бы поверил, что меня ждали. В принципе, и сейчас тоже ждали — только смысл у этого слова совсем другой.

Электрический чайник, закипев, отключается. Мне заботливо наливают чаю в большую кружку, из которой я раньше всегда пил.

— Сахар положить? Как обычно?

Молча киваю, чтобы не вызвать лишних подозрений. Мать на моих глазах кладёт в чашку три чайных ложки сахара с горкой, даже размешивает (будто я сам не в состоянии этого сделать), и усаживается напротив.

— Бледный стал, похудел совсем.

— Мам, поищи пока альбом, — прошу и беру в руку ложку.

Однако мама не сдвигается с места, и мне приходится повторить просьбу, положив ложку обратно на стол.

Не люблю я есть, когда мне смотрят в рот.

— Хорошо-хорошо, я поищу. Ты только ешь.

Снова беру ложку и настойчиво жду, когда она выйдет.

— Сынок, если не досолено, ты подсоли, — оборачивается.

— Я разберусь, — бросаю.

Ложка зависает на полпути, и я исподлобья выразительно смотрю на мать.

— Всё-всё, не буду мешать, уже ухожу. Ешь спокойно. — Улыбается самой приветливой улыбкой.

Даже знать не желаю, что за этой улыбкой она скрывает.

Оставшись в кухне один, пытаюсь угадать: суп, чай или маффины? Чему досталась порция огненного зелья?