Татьяна Фомина – Неожиданное отцовство. Инструкция не прилагается (страница 48)
— Станислав Юрьевич, это Сойка. Прошу меня извинить, что беспокою. Наверное, уже поздно. Но у меня только сейчас получилось ещё раз внимательно изучить вашу запись. Скажите, вы ничего не употребляли перед этим звонком? Я имею в виду алкогольные напитки. Дело в том, что дикция во время сеанса очень сильно отличается от вашей, да и сама речь напоминает разговор пьяного человека.
— Маргарита, простите, я не запомнил вашего отчества. — Стас взъерошивает свои волосы, что делает, когда сильно обеспокоен.
— Васильевна. Но отчество совсем не обязательно.
— Маргарита Васильевна, я смогу ещё раз посмотреть запись, но уже полностью?
— Разумеется. Я сейчас за рулём. Приеду, поищу свободное время в графике. По понятным причинам я не могу скинуть запись вам.
— Я понимаю. Но всё равно спасибо. И сразу ещё вопрос: мы можем подъехать вместе с Эрикой?
— О! Это было бы идеально. Тогда можно было бы восстановить весь разговор полностью. Если, конечно, она не станет возражать.
Отвечаю кивком на немой вопрос Стаса.
— Она согласна.
— Я так понимаю, вам удалось поговорить с мамой Юли?
— Д-да, — выдавливает из себя ответ.
— Это очень хорошо. Я рада, что вы не стали принимать поспешное решение сгоряча.
Женский голос звучит ровно и спокойно. В нём не слышится ни капли слащавости или давления, лишь профессиональные понимание и поддержка.
— О каком поспешном решении она говорила? — спрашиваю, когда Стас завершает вызов.
— Папа собирался от нас уйти, — бросает Юля, и в её словах я слышу упрёк в мой адрес.
Я не успела заметить, когда она успела выйти из комнаты.
Дочь стоит, демонстративно положив руки на лямки нового рюкзака. Она не просто одета, а экипирована для выхода: кофта застёгнута до самого верха, а капюшон натянут до самых бровей.
— Юля? — Леденящий ужас подкатывает к горлу. — А ты куда собралась? — срывается у меня шёпотом.
— Я тоже уйду, — заявляет, не моргнув глазом. — И не вернусь, пока вы не помиритесь!
Глава 45
— Никто, никуда не пойдёт, — произносит взволнованно Эрика. — Стас, скажи ей.
Эри права: нужно что-то сказать. Но я не нахожу слов. Они застревают в горле. Воздух выходит из лёгких, и я не могу сделать вдох.
Это я виноват, что Эрике пришлось растить дочь в одиночку. От одной мысли, что она могла последовать моему же, чёрт возьми, совету, мне хочется придушить себя своими руками.
И сейчас, глядя на Юльку, понимаю, что и на этот отчаянный поступок спровоцировал тоже я.
Я. Кругом виноват только я. Значит, и исправлять тоже мне.
— Юль, ну куда ты собралась? — стараюсь говорить мягче, но голос срывается, кровь отливает от лица, а душа ухает в бездну.
— Не знаю.
— Юля, это не дело, — стараюсь объяснить дочери, что это нехорошо. Очень нехорошо. Не говоря уже про то, какие могут быть последствия. Вот «радость» будет Витюше! — Так нельзя.
— Тебе, значит, можно, а мне почему нельзя? — буравит меня не просто недобрым, а таким пронизывающим взглядом, что я чувствую себя ещё более виноватым.
С губ, сжатых в узкую полоску, в любой момент готово сорваться обвинение, которое я заслужил. В детских глазах плещется буря обиды, несправедливости и тихого, но отчаянного вызова. Так смотрят на предателей.
Я и есть предатель. Собираясь уйти, я чуть не предал свою дочь снова.
Это всё поездка к гипнологу, которая выкосила меня так, что я чувствовал себя вывернутым наизнанку. И я не знал, как собрать себя обратно. Да и нужно ли это кому-то?
Теперь я понимаю, что нужно. Мне придётся сделать это ради Юли.
А ведь после того, как я убедился, что всё сказанное Эрикой правда, я был уверен, что не смогу смотреть в глаза ни ей, ни своей дочери.
Как? Как можно было сказать любимой женщине, чтобы она избавилась от ребёнка?! Теперь мне становится понятно, почему она не хотела видеть меня, и особенно рядом с Юлей.
Гипнолог, видя моё состояние, пыталась мне что-то втолковать, но я совершенно не понимал, что она говорит. Как я доехал, что отвечал Юле, — всё как в тумане.
И вот результат.
— Юль. — Сползаю с банкетки и прямо на коленях приближаюсь к дочери. — Давай, ты никуда не пойдёшь?
Заставлять её что-то делать — не выход. Она подчинится, но это не значит, что не сделает этого в другой раз. Нужно, чтобы это решение она приняла сама.
Юля нервно кусает свои губы, своим обиженным, полным боли взглядом, разрывая мне сердце.
— Пожалуйста, — прошу.
— А ты?
— И папа никуда не пойдёт, — вместо меня отвечает Эрика.
Но Юле этого оказывается недостаточно.
— Ты не уйдёшь? — ждёт ответ от меня.
Какой бы умненькой и рассудительной она не была, она ещё совсем ребёнок, который сейчас с такой надеждой смотрит на меня, что я просто не могу её подвести, каким бы мерзавцем я себя при этом не чувствовал.
Отрицательно качаю головой, не в силах вымолвить ни слова. Я теперь и сам не понимаю, куда бы я пошёл. Я ни дня не смог бы прожить без неё.
Как бы парадоксально это ни звучало, но именно дети способны научить нас очень многому.
— Никогда-никогда?
— Никогда-никогда.
— Обещаешь?
— Обещаю. — Это не просто слова, сказанные по случаю. Это клятва, которую я не нарушу.
Юля в своём детском порыве бросается и обнимает меня за шею.
— Не уходи, — шепчет, выжигая на моём сердце свою просьбу.
— Не уйду. А ты? Пообещай, что не станешь сбегать из дома.
— Обещаю, — шепчет, сильнее сжимая в своих объятиях.
Мы так и продолжаем стоять, пока грохот упавшего костыля не напоминает, что мы успели забыть про маму.
— Я подниму! — Юля с готовностью бросается помогать.
А я сажусь обратно на банкетку и поднимаю виноватый взгляд на Эрику, не представляя, как она в одиночку смогла всё это вынести.
Но бичевать себя я буду позже, когда выясню, кто такое сотворил с нами. Хотя здесь и выяснять нечего — единственный человек, который слишком хорошо знал, как на меня действует даже небольшая доза спиртного, — это моя мать.
Только она никогда не признается в том, что натворила.
— Уснула?
— Вроде бы, — со вздохом сообщает Эрика, когда осторожно выходит из детской. — Надеюсь поспит и совсем успокоится.
Чтобы не травмировать Юлю ещё сильнее, мы весь вечер провели втроём. Однако несмотря ни на моё обещание, ни на уверения своей мамы, что теперь так будет всегда, дочь всё равно чувствовала себя неспокойно. Она не желала уходить спать, словно боялась оставить нас «без присмотра», нервничала, суетилась, проверяя, закрыта ли дверь, совершала столько лишних движений, что было ей совсем несвойственно.