Татьяна Фильченкова – Паучиха. Книга I. Вера (страница 13)

– Боренька, можно я к мужу на Полечке съезжу?

Борис кивнул.

Молодые ушли к себе.

Маша смаковала вино:

– На вкус как наше.

– Не долго осталось, Машенька, скоро и своё попробуешь. Пойду я отдыхать, ребятки. Долго не засиживайтесь – утром в путь. – Борис Захарович встал из-за стола. За ним поднялись остальные.

Баба Тоня принялась убирать со стола. Завернула в тряпицы хлеб и сало, накрыла тарелкой чугунок с картошкой. Вера пригрелась возле печки, разомлела от тепла и вина. Павел тоже не торопился уходить. Глянув на них, баба Тоня молча оставила горсть сухарей, два мочёных яблока и отправилась к себе.

Павел наполнил стаканы. Вера пригубила.

– Первый раз в жизни пью вино. Кажется, я уже захмелела, но мне хорошо.

Он посмотрел с удивлением:

– Вера, откуда ты?

– Из Ленинграда.

– Твои родные живы?

– Не знаю. О родителях и брате шесть лет ничего не слышно. Осталась одна бабушка. Но последнее письмо от неё было в декабре сорок первого.

– А что с родителями?

Вера молчала.

– Не хочешь говорить?

– Нет, хочу!

Она испугалась своей решимости, но отступать не собиралась. Сейчас откроет Павлу всё – и будь что будет. Если он почувствует отвращение к её прошлому и отвернётся, то пусть это случится теперь, чтобы не жить больше напрасными надеждами.

– В тридцать восьмом – мне только исполнилось пятнадцать – отца объявили врагом народа. Вместе с ним забрали маму и брата. Чуть позже и меня. – Вера рассказала о колонии, об изнасиловании, об Ольге, научившей её выживать в том страшном месте, о решении уйти на фронт, чтобы получить досрочное освобождение, про первый год войны и ранение. Иногда она поглядывала на Павла, чтобы понять, что он думает. Видела на его лице изумление, негодование, сострадание, порой злость и ненависть, только не отвращение. О мире в коконе Вера умолчала. – А после Саратова я попала в наш госпиталь. Остальное вы знаете.

Павел будто оцепенел. Вера ждала его слов, как приговора. Он поднялся, подкинул дров в печурку. Сел напротив. Наконец спросил:

– Тебе сейчас двадцать два?

– Двадцать один.

– Как ты смогла всё это пережить, не сойти с ума и остаться человеком? Где ты взяла силы вернуться на фронт, хотя могла остаться в тылу?

– Скорее, мне не хватило смелости уехать в тыл. Думалось, что это конец: одинокая и сломанная, выброшенная на задворки жизни.

Павел снова разлил вино.

– Теперь ваша очередь.

– Что?

– Ваша очередь рассказывать. Откровенность за откровенность.

– Справедливо. Только после твоей исповеди неловко как-то жаловаться.

– А вы начните. Это счастье может быть одно на всех, а боль у каждого своя, и в сравнении с чужой меньше она не становится.

Павел потёр лоб. Вере подумалось, что этим жестом он смёл налёт времени с воспоминаний.

– Что ж… Моя жизнь перевернулась с войной. Звучит банально: у кого бы она осталась прежней в этой мясорубке? Но в первый же месяц во мне умер восторженный мальчишка с высокими идеалами. Я ушёл на фронт добровольцем сразу после института, в двадцать пять. В окопы, правда, не пустили: бойцов и без меня хватало, а вот хирурги ценились на вес золота. Дома в Сталинграде осталась беременная жена, Аврора. Полюбил её ещё в школе, когда нам было лет по двенадцать, но не решался даже заговорить. Всё в ней было особенным: казалось, никто так поправляет волосы, не щурит глаза. Я посвящал ей стихи, исписал десятки тетрадей. В старших классах она стала встречаться с одноклассником. Я сходил с ума от ревности, но по-прежнему ничего не делал. После выпускного наши пути разошлись. Иногда я видел Аврору издалека: жили мы в соседних дворах. И продолжал любить.

Вера пыталась представить, каким был Павел в детстве. Стихи и преданность любимой не вязались с этим взрослым, скупым на эмоции человеком.

– Однажды, в начале третьего курса, я возвращался домой. Вдруг меня позвали по имени. Оглянулся – это была она. «Ты домой?» – спрашивает. «Да», – говорю. «Если не торопишься, давай прогуляемся: люблю осень». И сама взяла меня под руку. Мы бродили несколько часов. Она всё это время о чём-то рассказывала. Но до меня не доходил смысл слов: как зачарованный, слушал её голос и не мог поверить, что касаюсь её руки. Я не заметил, как стемнело и начался дождь. Когда прощались, спросил: «Аврора, мы ещё встретимся?». Она рассмеялась: «Давай. В субботу сходим в кино?». Мы встречались три года. И прожили в браке два. Я был словно околдован, трепетал от каждого её жеста и вздоха. Мне казалось, всё, что делала Аврора, было отмечено особой значимостью. При этом я не знал, что она за человек. Замечал её мелкие дрязги с сестрой, грубость с матерью, но думал, что всё это чужеродно и вскоре отлетит как шелуха, оставив одни добродетели.

Павел помрачнел и замолчал. Вера поняла, что его рассказ подошёл к самому страшному:

– Павел Сергеевич, если…

Он покачал головой:

– Теперь уж придётся до конца идти. Иначе что же это за признание? Когда я сказал, что записался добровольцем, её красивое лицо исказило презрение. И ненависть. Она кричала, что я не имею права оставлять её. Тогда впервые понял, что женат на незнакомке. Первые месяцы войны развеяли очарование. Я до мельчайших подробностей помнил все особенности, которые сводили меня с ума, но они вдруг перестали иметь значение. Ещё больше досадовал от её писем. Аврора писала, что любимая осень не радует, что чувствует шевеление нашего ребёнка, что не хватает продуктов. Прикладывала нескладные стихи без смысла… Мне казалось, что она обладала чуткостью, знала слова, которые сделали бы меня сильнее, заслонили, как щитом, а вместо них она писала о нехватке продуктов тому, которому не хватало жизни. Вспоминая её, я видел перед собой ту перекошенную злобой гримасу. В октябре погиб отец. После этого при мыслях о жене меня разбирала злость.

Он посмотрел на Веру:

– Ты была на передовой в то время и не хуже меня знаешь, что творилось, когда отступали и вырывались из окружения. Два госпиталя, в которых я работал, были практически полностью уничтожены вместе с дивизиями. Под Воронежем меня, раненого и без сознания, вытащила Наташка. Отлёживаться было некогда: чуть подлатали, и снова на фронт, оперировать. Не передать ярости и бессилия от вида раненых девушек. Порой какие-то обрубки тел. А тут снова письмо от жены. Пишет, что сменила причёску. После сжигал её письма, не читая. Собирал по частям изувеченных девчонок и думал с ненавистью: как бы ты поправляла волосы без рук? Как бы обезобразили твою нежную кожу ожоги? Как бы величественно ты взирала без глаз? И как бы ты сохраняла достоинство в крови, в дерьме и с кишками наружу?

Павел надолго замолчал. Стало так тихо, что треск поленьев в печурке казался оглушающим. Вера подумала, что на Павел больше не заговорит, и вздрогнула при звуке его голоса:

– Тогда умерла не любовь к жене. Во мне умер любивший её человек. Будь она жива, я бы вернулся к ней, и нам бы пришлось начать всё заново. Но её больше нет. Соседка написала, как на её глазах погибли мама, сестрёнка и Аврора с нашей дочкой, а я даже не почувствовал боли от потери жены. Оплакивал всех кроме неё. Спустя время понял, что Аврора была не виновата в моём разочаровании. Я сам её такой придумал. Стало нестерпимо стыдно за то, что ненавидел… Как будто оставил без защиты, отняв свою любовь. Вот такая у меня история, Вера.

Вера не находила слов. Но Павел и не ждал ответа.

– Пойдём спать. Утром нам в путь. И… спасибо тебе, девочка, что выслушала. Не могу сказать, что стало легче, но вдруг какая-то ясность появилась. – Он уже направился к себе, но вдруг обернулся: – А поехали завтра вместе на Полечке? Как доставим раненых, пересаживайся ко мне из грузовика.

Вера не смогла сдержать улыбку.

Ещё затемно госпиталь начал сворачиваться. Раненых осталось немного, их разместили в одном из грузовиков, а во второй, с оборудованием, отправили вперёд.

С самого пробуждения Веру не оставляла счастливая лёгкость: Павла не держит прошлое, и они проведут несколько часов вдвоём. Во время сборов она не раз ловила на себе его взгляд. Они заговорщически улыбались друг другу.

Борис Захарович, Аля, Ваня и баба Тоня уехали на грузовике со скарбом. Остальные повезли раненых в Варшавский госпиталь.

В больничном дворе было тесно от машин и носилок. Передав пациентов санитарам, Павел обернулся к остальным:

– Надо бы запас медикаментов пополнить. Пойду узнаю, чем они могут поделиться, и поедем.

На крыльцо выбежала женщина в белом халате. Она закричала по-польски, подзывая к себе Павла.

Вера не понимала слов, но смысл был понятен и без них. Полька о чём-то оживлённо рассказывала и призывно жестикулировала. Красивая: блестящие волосы аккуратно уложены, чистый белый халат надет поверх платья в цветочек, на стройных ногах – чулки и короткие изящные ботинки. Даже губы подкрашены. Она так легко говорила и смеялась… Павел улыбался в ответ, глаза горели восторгом.

Грузовик перегородил въезд во двор. Прибывающие машины нетерпеливо сигналили. Павел крикнул:

– Езжайте, я догоню. – Взбежал на крыльцо и скрылся в дверях вслед за полькой.

Счастье погасло. Вера поплелась к грузовику. Маша, сидевшая в кабине с Наташкой, держала дверцу открытой. Но Вера полезла в кузов.

– Ты куда? – удивилась Маша.

– Нога болит, прилечь хочу.