Татьяна Фильченкова – Паучиха. Книга I. Вера (страница 14)
В кузове уединились новобрачные. Вера устроилась на матрасах, подальше от них, и отвернулась к бортику. Болела не нога. Болело в груди: там, где ещё пять минут назад гнездился тёплый и трепетный птенец надежды, зияла чёрная пустота.
«Вот и всё… На что надеялась? Скоротал вечер. А я, дура, разоткровенничалась. И он тоже. Облегчил душу, высказался, теперь свободен. Свободен для других женщин. Не для изнасилованной зэчки-калеки… Говорят, Варшава – красивый город. Павел хотел проехать по нему вместе со мной. Красивый… Но я вижу только хмурое небо и грязный снег. Грязный липкий снег… Липкая грязь, как у меня внутри…»
Выехали из города. Вера долго всматривалась в вереницу машин, пытаясь на поворотах разглядеть догоняющую их Полечку, пока ранние зимние сумерки не стёрли узнаваемость.
К госпиталю подъехали поздним вечером. Борис Захарович выбрал для него здание не то клуба, не то деревенского дома культуры. Тут были даже вода и электричество. Баба Тоня наскоро приготовила нехитрый ужин. Вере кусок в горло не лез, но она заставила себя поесть, чтобы никто не задавал вопросов.
После ужина Аля подхватила её под руку:
– Пойдём, что покажу.
Они прошли в конец длинного коридора. Аля открыла дверь одной из комнат. Вера застыла в изумлении: зал хореографии с зеркальными стенами и станками по периметру.
– Идеальное место для операционной: яркий свет и нет окон, не надо о светомаскировке думать.
Вскоре разошлись отдыхать. Павла всё не было. Вера ждала его у окна около двух часов. Неужели с той полячкой он забыл обо всём на свете? А вдруг что-то случилось? В метаниях от ревности к тревоге Вера бродила по коридорам. Дверь в зал хореографии осталась открытой. Зеркала услужливо отразили нелепо ковыляющую фигурку, множа её в зеркальных коридорах.
«Будто одного отражения мало, чтобы понять, как я уродлива».
Вера подошла к зеркалу вплотную и всмотрелась в своё лицо: обветренная кожа шелушилась, губы растрескались, под глазами залегли тени, выбившиеся из косы пряди прилипли ко лбу. Когда она в последний раз мыла голову? Дней десять назад? Вспомнился блеск чистых волос польки. Надо нагреть воды и привести себя в порядок.
Подбросив в печурку дров, Вера взяла ведро и отправилась было за водой, как в памяти всплыл разговор с Ольгой. Когда та в очередной раз побрилась, Вера спросила, зачем она себя так уродует. Ольга ответила: «Знаешь, Верка, порядочным человеком быть куда сложнее, чем красивой бабой. Когда освобожусь, отращу волосы, надену платье, и – вуаля. Только гнилое нутро никакие наряды не исправят. Да и зачем мне здесь прихорашиваться? Чтоб Яшку радовать? Нет, не женское это место. Нам, главное, выжить и не сломаться. Об остальном позже думать будем».
Выжить и не сломаться… А Вере больно. Болит надлом её женственности. Права Ольга: всё остальное потом.
Бритвенные принадлежности нашлись в ящике с инструментами, а ножницы куда-то запропастились. Не беда, и ножом можно справиться. Вера принялась пилить тугую косу под корень, волосы жалобно скрипели под лезвием. Оставшиеся вихры она выскоблила опасной бритвой и бросила волосы в печь. Огонь затрещал возмущённо. «Вот и всё. Жаль, что нельзя так же сжечь боль».
Снова тянулось ожидание у окна. Давно перевалило за полночь. Лысая голова мёрзла, и Вера повязала косынку.
Послышался приближающийся звук мотора. Машина остановилась перед госпиталем. Полечка!
– Ты что не спишь? – удивился Павел, увидев встречающую его Веру. – Ни за что не угадаешь, что я привёз!
Она не ответила.
– Вера, морфин! Ты представляешь? Морфин!
– Что ж вы так долго его везли?
– Да встрял за артиллерией, еле тащился, обогнать никак. Вера, ты не понимаешь, что ли? У нас есть морфин! Это глубокий наркоз!
– Я знаю.
Павел оставил попытки добиться от неё радости:
– Здесь есть вода? Мне бы умыться. И перекусить чего.
– Пойдёмте, покажу.
Вера повела его в комнату с печкой, в которой устроили кухню и столовую. В отличие от мрачного фойе здесь было светло.
Павел вдруг сдёрнул с неё косынку:
– Ты что наделала?
– А зачем мне волосы? Сейчас не время быть женщиной.
– Ч-чего-о?..
В его тёмных глазах вспыхнули озорные искорки, уголки губ поползли вверх.
– А польская врачиха красивая. Правда? – издевался он.
– Не разглядывала.
– Разглядывала, я видел. – Он уже смеялся. – Представляешь, они с мужем работали в этой больнице ещё до войны. Перед приходом немцев вывезли раненых в безопасное место и сожгли картотеку, чтобы по ней не смогли найти евреев. Но сами не успели уехать. Жили по чужим документам у друзей. Если бы фашисты узнали, что они врачи, то могли бы привлечь к работе. Эти супруги продолжали тайно практиковать и даже основали подполье. Многие в городе их знали, но никто не выдал. И вот, когда Варшаву освободили, они ночью вернулись в свою больницу, – а немцы там госпиталь устроили – открыли склады, а там – просто пещера Али-Бабы. Фрицы так торопились, что бросили всё: медикаменты, новые наборы хирургических инструментов, шёлк и кетгут, и морфин. Для одной больницы всего было слишком много, вот супруги и решили поделиться с полевыми госпиталями.
Веру сжигал стыд.
– Почему ты не дождалась? Мне казалось, мы договорились ехать вместе.
«Потому что я ревнивая дура!»
Наутро Вера с трудом проснулась. Она появилась на кухне, когда все заканчивали завтракать. Павла за столом не было. При виде бритой головы разговоры смолкли.
– Верка-а… Ты чего?
– Вши завелись.
– А налысо-то зачем? Вывели бы.
Вера налила себе чай и села рядом с Машей и Наташкой:
– Отрастут. Устала уже от косы.
Девчонки ещё поохали, но больше ни о чём не спрашивали.
Вдали послышались залпы. Наташка отставила недопитый чай:
– Загрохотало. Ваня, Федя, поехали!
– Наташ, хватит тебе ездить, в твоём-то положении…
– Не могу, Маруся, муж у меня там. Только изведусь, если останусь.
А Павел всё не выходил. Вера не решалась спросить о нём, но на выручку пришла баба Тоня:
– Боря, где Павлик? Остынет же всё.
– Не знаю. Встал он раньше меня.
Наконец он появился, бросил общее «доброе утро», забрал свой завтрак и ушёл. На Веру даже не взглянул.
Весь оставшийся день Павел избегал её. Даже на операциях она чувствовала возведённую им стену. Ничего не изменилось ни в следующий день, ни через неделю. Павел стал чужим и самостоятельным: сам решал, когда ему есть и спать. Все попытки Веры начать разговор сворачивал на подступах.
«Всё-таки он разочаровался во мне. Так же, как раньше в жене, когда она писала пустые письма. И всё из-за моей глупой ревности».
Упрямая Наташка наотрез отказывалась ехать в тыл. В марте на свет появился Витюша. С трудом удалось заставить неугомонную мать отдохнуть после родов хотя бы неделю. Но ни часом более Наташка маяться в постели не собиралась. Завидев её в форме, Маша не могла сдержать возмущение:
– Да что ты за мать? Кукушка, а не мать!
– Маруся, не паникуй, я Витюшу на бабу Тоню оставила, молоко сцедила. Помоги ей, у тебя же опыт, как ни у кого здесь.
Спорить с Наташкой – себе дороже. Маша сдалась.
С приходом весны время стало осязаемым, будто запустили обратный отсчёт до начала мирной жизни. Всем не терпелось вернуться домой. Веру же ждала неизвестность. И одиночество. Персонал госпиталя стал для неё семьёй. Павел рядом, хотя по-прежнему прятался за возведённой стеной. Но после и этого не будет.
Пришла почта. Все, кроме Веры, Павла и бабы Тони, получили весточки из дома. Маша лучилась счастьем. Не в силах вместить в себя радость, она зачитала письмо всем:
– «Дорогая моя доченька! Вот мы и вернулись домой. Прасковеевка уцелела. От нашего дома остались стены, крыша и печь, но и это уже счастье. В саду выжили яблоня, груша и кусты смородины. Надеюсь, и виноград даст лозу. На чердаке нашла спрятанные до войны пакетики с семенами. Посадила рассаду. Лодка пропала, но Аркадий уже мастерит новую. Приступы после контузии у него случаются всё реже, и уже не такие сильные. Заработала школа. Сегодня Ксеня и Митя первый раз пошли на уроки. Доченька, очень ждём твоего возвращения». Дальше уже от мужа, – засмущалась Маша.
От простого, полного житейских хлопот письма на душе потеплело. Где-то там, далеко, есть дом, и совсем скоро дорога повернёт в его сторону.
– А мне маманя пишет, что забьют кабанчика и пирогов напекут, – делился Ванечка.
– Наташа, а вы куда?
– Мы ещё не решили. Я тульская, Паша – из Ульяновска. Все к себе зовут. Съездим, посмотрим, где устроиться.