Татьяна Фильченкова – Паучиха. Книга I. Вера (страница 12)
Они кружились в вальсе, затем он писал признание в блокнот.
Только сам Павел по-прежнему не проявлял к ней интереса.
В сумерках к госпиталю подъехала телега. Правившая лошадью старуха бросила вожжи и кинулась в ноги медикам:
– Помогите дочке, вторые сутки разродиться не может.
В повозке на сене лежала беременная женщина, измученная схватками.
Это по Машиной части. Пациентку перенесли в операционную.
Спустя пару минут Маша выбежала:
– Павел, там поперечное предлежание, кесарить надо.
Старуха заплакала:
– Главное, дочку спасите, о ребёнке не думайте. Фашистское отродье в утробе уже убивает.
После операции Маша вынесла новорождённого старухе:
– Мальчик. Найдёте молоко? Лучше козье. Мама останется у нас на пару дней, кормить грудью ей пока нельзя.
– Его закопать живьём надо, а не кормить!
– Вы что говорите такое?!
– Мою Дуню эти сволочи не спрашивали, когда ублюдка заделали. За что ей такое? А теперь ещё и с дитём окаянным…
Павел услышал разговор и вышел к старухе:
– Мать, я дочь свою не видел: родилась, когда меня на фронт забрали. А через год погибла при бомбёжке. Но будь она жива, я бы знал, для кого дышу и к кому мне с войны вернуться. Ребёнок не наказание. Хуже одному остаться. – Он взял из рук Маши крошечный свёрточек и передал женщине. – Не зря он не хотел на свет выходить, где его ждёт одна ненависть. Любите, растите хорошим человеком – и будет вам поддержка в старости.
Впервые Павел произнёс такую длинную речь. Судьба малыша, что пришёл в этот мир непрошенным, заставила прервать затянувшееся молчание.
Ночью Вера не могла уснуть. Всё прокручивала в голове слова Павла. Значит, он не видит для себя смысла в жизни и страдает в одиночестве? Интересно, какой была его жена? Сильно ли он её любил? И сможет когда-нибудь вновь чувствовать?
Чтобы отвлечься и уснуть, Вера погрузилась в свой мир. Вот она, также в размышлениях, в своей спальне в квартире Шуваловых на Васильевском. Под окном раздаётся цокот копыт. Сердце замирает. Вера бежит к окну: внизу офицер верхом. Накинув шаль на плечи, графиня Шувалова спешит на улицу. Павел спешивается и заключает её в объятия:
– Вера Алексеевна, голубушка, вы замёрзнете! У меня лишь два часа. В Петербурге я с важным донесением императору, утром необходимо возвращаться на поля сражений. Но мне хотелось хотя бы взглянуть на ваши окна.
«Может, эта встреча последняя, и больше я его никогда не увижу», –Вера берёт ночного гостя за руку и ведёт к себе в спальню…
Сквозь тонкую ткань сорочки Павел ласкает её плечи и грудь. Тело охватывает желание чего-то неведомого, прекрасного. Его руки спускаются к бёдрам, животу, скользят ниже. Нутро пульсирует, тягуче и сладко.
Вера застонала во сне и проснулась в своей походной койке. В смущении оглянулась: не разбудила ли девчонок? Все спокойно спали.
«Моё тело по-прежнему живо. Лишь запреты разума не давали проявиться чувственности».
Вера задумалась: если бы настоящий Павел проявил к ней интерес, хватило бы ей смелости ответить? Или внимание мужчины по-прежнему будет вызывать в ней страх? Испытывает ли она чувства к нему?
Однажды Павел показал на толстую подошву на Верином сапоге:
– Что у тебя с ногой?
«Надо же, заметил. Спустя год».
– Осколок гранаты раздробил кость под коленом.
– Давай посмотрю.
Вера сняла галифе и забралась на стол. Павел долго ощупывал и сгибал её ногу.
«Будь я влюблена, его прикосновения волновали бы меня. Но я чувствую только смущение. Может, это от того, что он не видит во мне женщину? Я для него всего лишь интересный случай в практике».
– Кость срослась неправильно и не даёт суставу полностью согнуться. До войны разрабатывали новый метод лечения подобных травм: надо снова сломать берцовые кости, соединить спицами, а потом вытягивать. Процесс долгий, но он того стоит. Полностью подвижность вряд ли вернётся, но удлинить ногу можно.
– Сначала до конца войны дожить надо. А там и о ноге подумаю.
«Вот и всё. Он касался меня, а я не чувствовала щекотки в животе. Он тоже не тот». Вера натянула галифе и вернулась к делам.
В конце июня 1944-го подошли к Днепру. Госпиталь разместили в двадцати километрах от линии фронта. Раненых везли нескончаемым потоком. Третьи сутки оперировали, практически без сна. Казалось, только закончили, как подвозили новых и выгружали в поле перед госпиталем.
На третий день небе появились два немецких истребителя. Все, кто мог, понесли раненых в укрытие под деревьями. В землю ударили пулемётные очереди. Вдруг за спиной Веры раздался грохот, и её волной отбросило в кусты. Уши заложило, вокруг потемнело от дыма и взметённой земли. Как сквозь вату она услышала крик: «Доктора убило!»
Вера поднялась. Дым начал рассеиваться. Палатки госпиталя больше не было.
«Доктора убило… Павла убило!»
В один миг рухнули оба мира.
Вера осела на землю, обхватила голову руками. Из груди рвался горестный вопль.
– Вера! Что? Ранили?
« Павел?.. Живой!»
Она обняла его и покрыла лицо поцелуями:
– П-паша-а… Я д-думала, т-тебя убили-и-и…
Павел грубо оттолкнул её:
– Прекрати истерику! Помоги раненым!
Снаряд упал в стороне. Палатку снесло взрывной волной. Из оперблока никого не зацепило.
Снова операции. Не до чувств. Но Вера теперь точно знала, что любит. И досадовала, что так неосторожно открылась. Павел оттолкнул её. Она ему не нужна.
В последующие дни ничего не изменилось в их отношениях. Видимо, Павел списал всё на шок.
Вера принялась тщательно контролировать каждый свой взгляд и вздох, чтобы никто не разглядел её чувств. Она запрещала себе думать о реальном Павле. Какой смысл тешить себя надеждой на взаимность? Хирург – красивый мужчина. Она видела, с каким призывом порой смотрели на него женщины. Зачем ему девчонка-калека с тёмным прошлым?
Он по-прежнему командовал в операционной, а она – в быту. Он подчинялся ей, как послушный ребёнок. На этом всё общение и заканчивалось.
В сентябре при смене места дислокации госпиталь попал под обстрел. Два грузовика опервзвода отстали от батальона. Ехали через лесок, как вдруг раздались выстрелы. Борис, Павел, Наташка и санитары укрылись за колёсами и отстреливались. За деревьями раздался короткий вопль: попали в цель. Стрельба с той стороны стихла.
Бориса ранило в плечо. Он дал Павлу только наскоро наложить повязку.
– Все целы?
Не было Зои и Стаси. Девушек нашли в кузове. Стася беззвучно плакала над Зоей. Сестрички так сроднились, что, когда убили одну, другой и в голову не пришло бросить её. Фёдор оттащил Стасю от мёртвой подруги и прижал к груди.
Ранение командира оказалось сквозным. Через несколько дней он вернулся к операциям.
Ближе к новому году заметили, что Наташка округлилась. Она и не скрывала радости. Зарождение новой жизни в последние месяцы войны восприняли как знамение.
– Если будет девочка, назову Виктория, победа. А если мальчик – то Виктор, – озвучила общее настроение будущая мать.
Новый год отмечали в Польше. Пили только за то, чтобы это был последний военный год. Фёдор, дождавшись очереди говорить тост, добавил к нему, что они со Стасей решили пожениться в первое же затишье.
Глава 7. Павел
В середине января с минимальными потерями освободили Варшаву. Механики нашли в полях брошенный Додж. Внедорожник, хоть внешне пострадал от войны и времени, оказался на ходу. После небольшого ремонта его отдали госпиталю – Борис давно хотел манёвренный автомобиль к неуклюжим грузовикам. Наташка прозвала Додж Полечкой.
В эти же дни Федя и Стася играли свадьбу. Брак заключил командир батальона. Праздновали в госпитале. На этот раз разместились в полуразрушенной сельской больнице с заколоченными окнами. Стол накрыли в одной из пустых палат. Из освещения – керосинка и огонь печурки. Фёдор раздобыл где-то бутыль домашнего вина.
Беременность сделала Наташку сентиментальной. Насмотревшись на молодых, она пустила слезу: