Татьяна Фильченкова – Паучиха. Книга I. Вера (страница 11)

– Из Ленинграда.

– В городском полку прибыло, – Борис довольно улыбнулся. – Ширится наша география. Алечка москвичка, оперная певица, с первых дней войны на курсы медсестёр пошла, бросила театр и на фронт. Ещё услышишь её рулады.

Командир произнёс это с гордостью, словно о собственной дочери говорил. Аля же просто протянула Вере руку и крепко, по-мужски, пожала.

– Машенька южанка, с Черноморского побережья. Наташа из Тулы. Стася, Зоя, а вы откуда? Запамятовал я.

Широколицые безбровые девушки, сидевшие рядом, ещё теснее прижались друг к другу, покраснели и одновременно тихо произнесли:

– Из Ижевска.

– А я из такой глухомани, которую и вспоминать не надо, – пробурчала повариха.

– Да ты кладезь тайн, баба Тоня, – хохотнул один из санитаров.

– Весельчака нашего Иваном зовут, сибиряк он. Дружок его, Фёдор, станичник. Я сам самарский, по-новому куйбышевский. А Павел, – Борис понизил голос, – он из Сталинграда.

Вера не сразу заметила второго хирурга. Павел сидел чуть поодаль, безучастный к общему разговору, будто чужой. Почувствовав взгляд, поднял глаза, и, казалось, не узнал медсестру, с которой работал трое суток.

Послышалось рычание мотора. Грузовик притормозил у палаток, из него выпрыгнул солдатик. Наташка подхватилась и побежала ему навстречу.

– Это Пашка, жених её, артиллерист, – пояснила Маша. – Раз отпустили, значит, скоро сниматься.

Работа в полевом госпитале оказалась напряжённой. Приходилось оперировать сутки напролёт, потом срываться с места, ехать за дивизией, размещаться и снова оперировать. Фронт неуклонно двигался на запад, и это придавало сил.

Вера впервые за последние годы не чувствовала себя одинокой. Сослуживцы приняли её без насторожённости и тут же включили в круг фронтовых друзей. Только Павел держался отстранённо. Он не сказал Вере ни слова в короткие минуты отдыха, а когда она освоилась, то и операции стали проходить в молчании.

Наблюдая за точными движениями его рук, Вера поражалась, откуда столько умения в молодом враче. Вне операционной он терял свою уверенность, становился неловким. Ему казалось, что он постоянно кому-то мешает. Обычно Павел сидел в уголке, погружённый с собственные мысли. Наверное, вспоминал погибших родных.

Вере нравился этот странный человек. Ей хотелось сказать ему что-нибудь ободряющее, но она не осмеливалась нарушить его уединение.

Зимой 44-го госпиталь разместился в чудом уцелевшей школе: отступая, фашисты старались выжечь и уничтожить за собой всё.

– Какое же это универсальное здание – школа. Колыбель знаний неизменно выручает и повзрослевших учеников. – Борис Захарович любовно погладил выщербленную пулями стену. – Ну, ребятки, готовимся к операциям.

Начали подвозить раненых. Глядя на увечья, Вера вспоминала уникальный препарат и пророческие слова отца Ольги о войне. Насколько всё было бы проще, прислушайся в наркомате к профессору. Где же сама Ольга? По-прежнему в колонии или ушла на фронт? Или бережёт себя для исполнения своей миссии? Жива ли?

Спустя сутки, проведённые в операционной, Борис Захарович с Алей ушли отдыхать. Павел тоже с трудом боролся со сном. Сестрички ввели пациента со множественными осколочными ранениями мягких тканей. Операция предстояла простая, но долгая и кропотливая. Вера выглянула в коридор, где раненые ждали своей очереди. Остался один, с вывихом челюсти.

– Павел Сергеевич, идите отдыхать, я сама закончу. Челюсть только вправьте, а то мне сил не хватит.

Павел послушно ушёл. За дверью операционной спросил бойца:

– Как же тебя, братец, угораздило?

– К'ичал…

– Чего кричал?

– Ха одину, ха Хтаина

Вера невольно улыбнулась.

С тех пор, как Вера вернулась на фронт, кошмары оставили её. А с работой в полевом госпитале и сам сон стал редкостью. Порой, добравшись до постели, Вера вспоминала про кокон, но нырнуть в него так и не довелось: сознание отключалось прежде, чем голова касалась подушки.

Впрочем, впервые за последние пять лет Вера почувствовала, что ей не хочется прятаться от людей. В затишье иногда получалось собраться за ужином всем оперблоком. Наташка, считавшая, что коллег нужно непрестанно подбадривать, травила анекдоты. Маша никогда не говорила о войне. В её светлых рассказах – рассветы в горах, закаты в море, страшные зимние штормы, горные речки с маленькими водопадами и сказочные пещеры. Аля иногда пела низким грудным голосом. Одинокая баба Тоня изливала свою нерастраченную любовь на персонал и пациентов. Все для неё были деточками, нуждающимися в заботе и утешении.

Даже Павел иногда вслушивался в разговоры и улыбался. Но по-прежнему молчал. Вера украдкой наблюдала за ним. А ведь доктор красив: тёмные волосы и брови, карие глаза, высокий лоб… И сложён хорошо. Как-то само собой получилось, что она взяла на себя роль няньки: Павел Сергеевич, вам спать пора; Павел Сергеевич, идите обедать; Павел Сергеевич, соберите, что вам постирать надо. Без постоянных напоминаний о насущном доктор и впрямь забывал о своём бренном теле.

Война же показывала своё уродство. Однажды в госпиталь из сожжённой фашистами деревни привезли четырнадцатилетнюю девочку. Изуверы не просто насиловали ребёнка, они хотели уничтожить саму женскую суть.

Борис Захарович и Павел оперировали вдвоём. У девочки было столько разрывов внутренних органов, что оставалось лишь удивляться, как она до сих пор жива. Вера впервые видела Павла переполненным ненавистью. Кажется, появись здесь немецкий солдат, он бы рвал его на куски зубами.

Сделали всё возможное. Оставалось только ждать и надеяться на силу молодого организма. Недавно в госпиталь прислали экспериментальный препарат, антибиотик пенициллин. Для спасения девочки Борис дал добро на его применение. Через три дня её состояние оставалось по-прежнему очень тяжёлым, но уже стабильным. Фронт двигался дальше. Девчушку отправили в ближайший стационарный госпиталь. На прощание, собрав все силы, она сказала:

– Я обязательно выживу. Назло им. И полюблю, и детей рожу. И не вспомню никогда тот день.

Вера поразилась силе духа ребёнка. Сама она после изнасилования заглушила в себе женское начало. Мысль о близости с мужчиной и материнстве казалась ей недопустимой. Желание изувеченной девочки жить вопреки всему заставило задуматься.

Однажды в апреле 44-го, в дни затишья, Наташка поехала в расположение, чтобы встретиться с женихом. Вернулась она ближе к ночи:

– Родненькие мои, я вам потрясающую новость привезла!

Вера с Алей и Машей в это время заготавливали перевязочный материал. Павел ужинал, но вышел на Наташкин голос и встал у неё за спиной: в одной руке – котелок, в другой – ложка, которую он так и не донёс до рта.

Наташка выдержала театральную паузу и продолжила, растягивая слова:

– Мы… с Павлом… решили… не ждать… конца войны… и… пожениться завтра!

Все уставились на стоящего за Наташкой Павла. Тот от неожиданности выронил ложку, которая громко звякнула о котелок. Наташка оглянулась. Только сейчас до неё дошло, чему все так изумились:

– Тьфу, не с нашим Павлом, а с моим Пашкой. Мы вас всех приглашаем на свадьбу! Где Боренька и остальные? Побегу, обрадую их.

Ночью было не до сна: собирали невесту. Где-то отыскали платье и подгоняли его под Наташку. Накручивали волосы на бинты. Из короткой тюлевой занавески сшили фату. Только сапоги заменить оказалось нечем. Борис Захарович снял замер с ножки и отправился в деревню. Через час вернулся со светлыми туфельками.

Все уже разошлись спать, только Вера с Наташкой остались мастерить из марли цветы для венка. Оказавшись наедине, Вера решилась спросить о том, что не давало ей покоя последнее время:

– Наташ, а тебе не страшно?

– Чего?

– Ну… этого… первой ночи.

– Дурочка, чего там бояться?

– Не знаю. Но как подумаю, страшно становится.

– Не о тех, значит, думаешь. С любимым не страшно.

– Так ты уже?..

– Ага. Я ж каждый раз с ним навсегда прощаюсь. Как бой – сама едва живу. А как снова вижу, так аж врасти в него хочется, тело само просит.

– Чего просит?

– Того! Хорошо ему, вот и просит.

– Наташ, а как хорошо?

– Приятно. Когда на качелях сильно раскачаешься, дух захватывает и в животе щекочет. Бывало такое?

– Бывало.

– Только это ещё лучше.

Откровение Наташки привело Веру в смятение. О том, что от близости бывает приятно, она не знала. В колонии о половых отношениях отзывались с мерзостью, как о чём-то постыдном и унизительном. В семье же на подобные темы никогда не говорили. Но Вера помнила, какой смущённой и счастливой выглядела по утрам мать в дни побывок отца.

Через несколько дней выдался случай попариться в бане. Когда все уже помылись, Вера задержалась в парной. Ей хотелось изучить своё тело. Понять, как может быть хорошо от прикосновений мужчины. Она провела рукой по груди. Перед глазами встал Яшка. Противно засосало под ложечкой. Как там сказала Наташка? Не о тех думаешь? Но Вера ни о ком не думала, Яшка сам явился. А если думать о другом? Представить, что её ласкает Павел? Эта мысль привела в страшное смущение. Как такое вообще могло прийти в голову?! Вера поскорее оделась.

С того дня грёзы о Павле, как бы Вера их ни гнала, постоянно к ней возвращались. Но предавалась она лишь возвышенным мечтам.

Вот он появился в разгар бала:

– Дорогая Вера Алексеевна, у меня лишь десять минут. Через час я должен явиться в полк. Но не в моих силах уехать, не станцевав с вами на прощанье.