Татьяна Егорова – Любовь включает звук (страница 7)
– Доченька, родная, ну не кори ты себя! Видишь, и врачи говорят, что со здоровьем твоим женским всë в порядке, а вот система нервная работу еще не нормализовала. Да и откуда же ей нормальной-то быть? – успокаивала бабуля маму.
Бабуля сама была ребенком войны, сына смогла родить только в тридцать семь лет и знала, как говорить со снохой – ребенком другой войны. Мама всю жизнь боялась грозы и просыпалась по ночам с криками:
– Страсина, страсина…
Летом 1991 года мама с папой отправились во время отпуска по приглашению давнего папиного приятеля в Приозëрск, что в Ленинградской области. Поехали не ради отдыха: святой земле Валаама поклониться и попросить помощи. Ровно через девять месяцев 25 апреля 1992 года родилась я. Мама настояла, чтобы меня крестили только в присутствии самых близких на следующий день после выписки из роддома именем православной святой Лии. Мама взяла со всех слово никогда никому не сообщать мое церковное имя, а в свидетельство о рождении я была записана как Лиен Алексеевна Алексеева. Принявшая перед свадьбой православие мама оставалась суеверной и, переживая за мою судьбу, старалась защитить меня от сглаза и ворожбы злых колдунов, о которых она узнала из русских народных сказок. Позднее стало ясно, что защищать меня надо исключительно от меня самой.
Незадолго до моего шестнадцатилетия от неизлечимой болезни скончалась одинокая дальняя родственница папы Галина Андреевна Гавренкина, за которой последние четыре года ухаживали мои родители. После оглашения завещания была объявлена воля покойной – оставить свою трехкомнатную квартиру в центральной части города папе. Мы переехали в просторное жилье весной, не дожидаясь окончания учебного года, и я ездила в свою школу на обычном автобусе в надежде летом спокойно перевестись в любую близкую к новому дому.
Подружилась с дворовыми девчонками, с девочками из домов на соседних улицах… и не только с девочками. Мое сердце влюбленной в героев Шарлотты Бронте фантазерки покорил Александр Громов – рослый, красивый, скорее уже парень, а не мальчик. Было в нем что-то и от Эдварда Рочестера, и от Хитклиффа одновременно. Мне же приятнее было себя представлять Джейн Эйр, чем Кэтрин Эрншо.
Александр Громов сначала провожал меня от нашего подъезда до остановки, а потом встречал, и мы возвращались домой уже самой длинной дорогой в поисках удобных для поцелуев лавочек. Поцелуи Громова были первыми в моей жизни. Я целовалась со своим мистером Рочестером и представляла последний школьный звонок через два года и комнату в общежитии академии художеств в Санкт-Петербурге, где мы будем так же страстно целоваться уже студентами. Саша собирался поступать в санкт-петербургский политех. Я представляла себе нашу свадьбу на последнем курсе и счастливых от рождения внука моих родителей. Я так увлеклась своими представлениями, что не замечала никого вокруг, кроме Александра Громова. Напрасно не замечала.
Однажды я мечтала в очереди в хлебном магазине. Стоявшая впереди красивая стройная, похожая на мою ровесницу белокурая девочка с грустными зелеными глазами пару раз обернулась, внимательно меня разглядывая, и сказала:
– Громов – плохой человек. Будь осторожна! Главное – домой к нему не ходи, когда телевизор новый пригласит посмотреть.
Незнакомка вышла из очереди и быстро покинула магазин, даже не купив хлеба.
– Наверное, Саша ей самой нравится, а она ему – нет! Вот и отговаривает, завидует! – решила я, но незнакомку не забыла.
Поэтому, когда Громов пригласил меня к себе посмотреть телевизор, я простодушно предложила:
– Пойдем лучше к нам. Вчера приходили приехавшие из Вьетнама мамины друзья, был пир горой и осталось много вкусняшек. Мама с папой на работе до вечера, тебя никто не будет смущать.
Часом позже Громов посоветовал плачущей мне:
– Даже не думай никому рассказывать! Я скажу, что ты меня сама домой заманила, умоляла и еще денег предлагала дать. Бесплатно навряд ли кто захочет такую уродину… Да не реви ты! Еще спасибо мне скажешь…
Вечером я сообщила родителям о принятом решении летом поступать в художественное училище в Санкт-Петербурге, отказавшись от необходимости учиться еще два года в школе для поступления в академию художеств. Родители спорить не стали и уже в сентябре поселили дочку-первокурсницу, то есть меня, у бабушкиной подруги детства Ирины Павловны Мониной, которая в юности стала женой жителя Северной столицы. Она недавно овдовела и жила в одиночестве, скучая по внуку и дочери, переехавшей после рождения ребенка на родину мужа в Аргентину.
Полтора года жизни в квартире Ирины Павловны в Финском переулке до сих пор хранятся в моей памяти, наполненные любовью, красивыми и вкусными, бесконечно длинными вечерами. Завтракала я всегда в одиночестве творогом со сметаной и фруктами.
– Береги кости! Ешь творог каждый день! Я ем! Посмотри на меня! Я же лань! – заявляла мне арендодатель, демонстрируя ходьбу вверх по лестничным пролетам.
Сама Ирина Павловна была совой и обычно спала до девяти утра, а я покидала квартиру рано из-за почти двухчасовой дороги до училища. Зато вечером меня ожидал ужин в столовой с огненным куриным бульоном в пузатой супнице, крошечными тефтелями из говядины с рисом, щедро политыми подливой, и разговоры по душам во время чаепития.
Именно Ирина Павловна с отличающей ее от жителей Санкт-Петербурга прямолинейностью прокомментировала оценку моих способностей одним из педагогов в завершение второго курса:
– Что значит – нет своего стиля? Я не понимаю! Ты отлично рисуешь! У тебя руки растут из правильного места!
– Ирина Павловна, имеется в виду не моя способность рисовать в принципе, а возможность стать настоящим художником, понимаете? Поступать в академию имеет смысл, когда есть что развивать – собственный стиль и технику. У меня только техника. Память отличная, копию могу создать шедевра в хорошем качестве, но сама я шедевр после себя не оставлю. Важно не только смириться с этим, а признать всей душой и решить, чем заняться в будущем, – делилась я с Ириной Павловной переживаниями.
Родители советовали мне обратить внимание на возможное развитие себя как художника в рекламе или попробовать свои силы в дизайне интерьеров. Сама я, несмотря на растерянность, склонялась к мысли о работе в галерее или выставочном зале. Осознавая полное отсутствие у себя таланта, я верила, что трудолюбие, природный вкус и знания истории искусств помогут мне раскрыть потенциал организатора творческого пространства столичного уровня. Своими мыслями без малейшей надежды на помощь накануне своего дня рождения я поделилась за ужином с Ириной Павловной в начале недели. Каково же было мое удивление, когда уже в пятницу вечером я услышала:
– Лиен, у нас с тобой есть одна очень большая новость и много-много мелких дел. Тебя приглашают на три летних месяца поработать в одной частной галерее в Пекине. Однокурсница моей Ларочки – вертихвостка Наташка Сергиенко – после окончания института вышла замуж за китайского бизнесмена по имени Ки Чжан (невиданный лучник) и последние двадцать два года живет в Пекине, занимаясь детьми и домом. Дети выросли, и бывшая выпускница факультета экономики и финансов поняла, что сидеть дома невыносимо. Экономика и финансы частично подзабыты, а желание реализовать себя как бизнесвумен крепчает. Ну она и доконала своего мужа, как только русская женщина умеет доканывать мужчину, и он выделил ей часть своего офиса под выставочный зал или галерею. Чего греха таить? Сериалов Наташка насмотрелась, захотелось стать причастной к великому. А тяму-то нет! Оказывается, она давно жаловалась Ларочке моей, что дело у нее на месте стоит. Вот мы с Ларочкой про тебя и подумали, Лиен! Тем более что ты наполовину у нас азиатка, сойдешь в Китае за свою…
– Вьетнамка я наполовину, Ирина Павловна! Какой Китай? Какая галерея? А языковой барьер? Да откуда у меня деньги на Китай? – именно отсутствие денег для трехмесячной жизни за границей помешало мне обрадоваться открывшейся возможности проверить себя.
– А вот твоя мама уж точно такими вопросами не задавалась, когда из Вьетнама приехала в Россию. Решили мы уже проблему с деньгами. Родители на свадьбу твою откладывали, бабушка с дедулей добавят, дедушка Нхат перешлет в Китай непосредственно уже, Ларочка с Хосе добавят, ну и я тоже тебе не чужая… – объявила Ирина Павловна и расплакалась, обнимая меня.
Ирины Павловны не стало через три года после моего отъезда. Гуляла после дождя, упала, сломала шейку бедра. Лариса не могла приехать быстро. Оставшиеся в Санкт-Петербурге друзья помогли организовать квалифицированный уход за малоподвижной пожилой женщиной. Только Ирине Павловне не нужен был квалифицированный уход. Долгие годы после смерти мужа она вела дневник, в котором оставила свою последнюю запись: «Какая ирония судьбы! Я отказывалась переезжать в Аргентину к дочери, чтобы не умереть от тоски по Родине. А сама умираю на Родине от тоски по дочери… Ларочка, после продажи квартиры, пожалуйста, поделись с Лиен. Девочка была добра и заботилась обо мне вместо тебя. Люблю всех!»
Лариса сделала фотографию этой страницы и прислала мне в красивой антикварной рамке, расположив отрывок из дневника рядом с фото Ирины Павловны. К посылке прилагалось краткое сопроводительное письмо: «Дорогая Лиен, спасибо вам за заботу о маме. Вы были для нее дочерью, а для меня стали сестрой, которой у меня никогда не было. Наталья предоставила мне данные вашего счета, и я перечислила на него ровно половину суммы от продажи квартиры. Я хочу повидаться с вами, Лиен, познакомиться и послушать рассказы о маме. Буду счастлива нашей дальнейшей дружбе. Вместе с мужем приглашаем вас к нам в Кордова. С благодарностью, Лариса Боргелло».