Татьяна Егорова – Любовь включает звук (страница 12)
Евгений смущение заметил.
– Купальник в горошек понравился больше всех, – заговорщически прошептал он и рассмеялся.
Самой мне смеяться не хотелось. Я не могла поверить, что мой собеседник из самолета и весельчак рядом – один и тот же человек:
– У вас брата-близнеца нет случайно?
– Ты чего не сказала, что из Астрахани, землячка, а? Нагоняла мне тумана про Пекин, про галерею, а про самое главное забыла сказать – на какой улице жила…
Мы подошли к гардеробу, я достала свой номерок и уже было протянула его сотруднику, но меня остановили репликой:
– Мад-му-а-зель, эс-кю-зе-муа!
Евгений забрал у меня номерок, обменял на пальто, встряхнул его зачем-то, галантно развернул, помогая одеться, и сказал каким-то едва уловимым будничным тоном мужчины, который отчитывает беременную жену за туфли на шпильках:
– Хорошо, что сегодня потеплело, а то пальтишко у тебя невесомое совсем. Ты чего вырядилась для московских морозов, как на Каннский фестиваль?
– Евгений, это действительно вы или я вижу волшебный сон? – попробовала я отшутиться, но вышло неудачно и как-то жалко. Я опустила голову и посмотрела на свои ноги в кроссовках. Это – моя реальность. Ведь у меня нет ни мужа, ни беременности… Разве только туфли на шпильках остались в гардеробе пекинской квартиры ждать своего часа.
– Лиееен… – тихо позвал меня Женя.
Не поднимая головы, я продолжала рассматривать кроссовки, жалеть себя и покинутые хозяйкой туфли. И вдруг почувствовала, как мужчина медленно погладил меня по голове и сказал совершенно спокойным, без прежнего веселья голосом:
– Всë наладится, Лиен… обязательно, не переживай…
Потом взял меня под руку и повел к выходу, приговаривая уже шутливо:
– Сейчас закажем тебе тыквенную бурду, мне – нормальную еду из мяса. Ты расскажешь, куда собралась завтра улетать, про юность в Северной столице, про дедушку своего вьетнамского… Алина, соседка моя любимая, почему-то молчит как партизан. Что за женская солидарность у вас такая дурацкая? А еще подругой называется! Даже не сказала, в какой ты обычно гостинице останавливаешься в Москве…
Слушая Женю, я начала улыбаться, вспоминая фотоотчеты о наших встречах с Алиной в Instagram, и вдруг вспомнила еще и Пола. В американском фильме про секс в большом городе гениальный русский художник бьет по лицу похожую на богиню любовницу в туфлях от Manolo Blahnik. В реальной жизни сильный американец влепил подруге пощечину на память, а талантливый русский художник погладил по голове едва знакомую женщину в кроссовках, переживая, что она может замерзнуть в легком пальто.
Захотелось похвалить себя за то, что я не отказалась от российского паспорта, не стала получать гражданство Китая и осталась своей для своих. Пусть, по мнению Бо, мы, русские, – странные и ленивые немного жители своей страны неожиданностей! И, может быть, нам действительно надо учиться трудиться у народа Китая…
Зато нам милосердию не надо ни у кого учиться и способности к самопожертвованию учиться тоже не надо! Не надо учиться приходить на помощь в минуту опасности и спасать жизнь людей и животных ценой своей собственной. Нас не надо учить ждать благодарности в ответ за помощь и спасение. И учить благодарить в ответ за помощь нас тоже не надо. Благодарить мы умеем сами.
Я остановилась, взяла мужчину за руку, посмотрела ему в глаза и решительно перешла на «ты»:
– Жень, спасибо тебе за то, что ты нашел время увидеться и уделяешь мне внимание. За то, что утешаешь, спасибо тебе и за то, что хочешь накормить моим любимым супом, спасибо.
– Это ты меня так вежливо отшиваешь по-китайски? – удивленно распахнув глаза, спросил Евгений.
– Это я тебя так по-русски благодарю – от своего чистого вьетнамского сердца, – ответила я честно.
Мы рассмеялись и зашагали торопливо через сквер Шмелëва в Dell`Arte, спасаясь от повалившего с неба мокрого снега.
Кафе встретило нас сверкающей чистотой входных дверей и тихой приятной музыкой. Мы выбрали столик у окна, сделали заказ, я огляделась по сторонам:
– Уютно здесь…
– Мне тоже нравится. Без пафоса, по-домашнему и стильно одновременно. Бываю здесь каждый раз после похода в галерею. Знаешь, вспоминаю, как мотались студентами Репинки по выходным в Третьяковку смотреть великих. Молодые дурные авантюристы, уверенные в своей гениальности… – Женя улыбнулся с грустью, отвернулся к разгулявшейся за окном метели.
– Расскажи о себе, Жень. Не то, что можно урывками прочитать в интернете про талантливого мальчика из состоятельной провинциальной семьи. Расскажи мне про себя… – попросила я.
Мужчина дотянулся через стол до кольца на моей левой руке, погладил плавную линию волны из белого золота:
– Элегантное очень. На волну похоже. Заказывали или готовое?
– Родители заказывали в подарок на шестнадцатилетие. Это и есть волна, Женя. Я потом расскажу тебе историю семьи и объясню, почему волна… – я сняла кольцо и протянула мужчине, – внутри надпись, прочитай. Это всë, что важно знать о моей провинциальной семье.
Евгений прищурился, разглядывая внутреннюю часть кольца, и прочитал вслух:
– Папа плюс мама равняется любовь плюс Лиен равняется… и снова папа плюс мама равняется любовь… здорово придумали – круговорот любви.
Возвращая мне кольцо, почему-то вздохнул тяжело, резко потер глаза ладонями, тряхнул головой и признался:
– Мои меня тоже любили. Точнее – полюбили с первого дня знакомства, когда приехали в наш детский дом ребенка себе выбирать. Мне было восемь.
Я вскрикнула от неожиданности:
– Ты не родной?
– Нет, Лиен. Родной у родителей умер за два года до моего усыновления. Мой ровесник. Ангина дала какое-то осложнение опасное, к врачам обратились поздно, не спасли. Спасли меня после принятого моей мамой решения оставить сына в роддоме. Новые родители поверили в меня, в мою способность рисовать, делали всë возможное для моего обучения у лучших астраханских педагогов. Ни одного упрека от них не услышал. Рядом с ними я понял, что есть любовь. Любовь – это преданность. Всё. Больше ничего! Химия, физика, лирика – это всë после и ниже преданности. Поменяли место жительства из-за меня, представляешь? Чтобы никто не знал, что я приемыш. Это тоже преданность – забота и помощь. Для меня нет ничего важнее преданности, понимаешь?
В детском доме у меня было два друга, даже кровати рядом стояли. Не разлей вода дружили. Наш завхоз Палываныч увлекался фотографией. Так вот, представь, у каждого, у каж-до-го воспитанника был свой личный альбом с фотографиями. Родители берегли мой альбом как зеницу ока. На шестнадцатилетие тоже сделали мне особенный подарок – разыскали и пригласили на базу отдыха, где мы праздник отмечали, моих друганов детдомовских вместе с новыми родителями. Представляешь, какая работа была проделана? Найти повзрослевших детей и собрать всех в одном месте! Это – тоже преданность. Четыре дня праздника я карандаш из рук не вынимал. Рисовал лица дорогих мне людей. Рисунки у мамы хранятся в Астрахани, я покажу тебе обязательно… И с ребятами познакомлю. Мы собираемся теперь уже семьями один раз в году или в Астрахани, или на море где-нибудь… Дети друзей выросли, приезжают вместе с родителями, и я продолжаю рисовать их всех рядом друг с другом.
– Почему ты ушел из Репинки? – спросила я, оставаясь под впечатлением от услышанного.
Женя улыбнулся, довольный, как я подумала, вопросом, но ошиблась.
– Я боялся, что ты начнешь возмущаться и говорить, что ничего смотреть не будешь и ни с кем знакомиться не будешь… Репинка – закрытая тема, Лиен, расскажи мне лучше про дедушку…
– Дедушка – это личное, всë, что осталось от моей семьи. Я не могу говорить о личном с человеком, у которого не вызываю доверия. Можем закончить прием пищи молча и разойтись, пожелав хорошего дня, – предложила я, понимая важность продолжения разговора для нас двоих.
– Хочешь, я покажу тебе, что рисовал ночью? – услышала я неожиданно.
– Покажи…
Женя быстро нашел нужный файл, протянул мне свой телефон, я посмотрела на экран и всхлипнула. Отвернулась, попробовала безуспешно взять себя в руки и заплакала.
– Божий дар… – прошептала я, обращаясь к нарисованным на картине девочкам.
Подняла голову и повторила слова, обращаясь уже к мужчине:
– У тебя есть божий дар и чистая душа. И ты это знаешь! И ты не делишься своими знаниями с учениками и не показываешь свои картины людям! Обычным людям не показываешь, даже не задумываясь, что имеешь силу и возможность помочь раскрыться многим из них, поверить в свой талант, в себя поверить…
– Помогу поверить в себя? – перебил меня Женя. – О чем ты говоришь, Лиен?! Я сам в себя не верю! Я, я – трус, понимаешь? Самый настоящий жалкий трус…
Последние слова Женя сказал шепотом, отвернулся к окну и закачал головой из стороны в сторону, словно повторяя: «Нет, нет, нет, нет, нет, нет…».
– Для того чтобы назвать себя трусом, нужна смелость. Ты не трус, просто тебе страшно и ты принимаешь страх за трусость. Только это не одно и то же, Женя!
Ты можешь бояться многого и при этом готов в любой момент защитить от опасности других даже ценой собственной жизни. Трус не сможет защитить ни других, ни себя… Трус не способен на самопожертвование, потому что трус не способен любить. Ты способен, Женя! Ты полюбил этих чужих для себя девочек и выплеснул свою любовь на холст. И что-то мне подсказывает, что другим способом проявлять свою любовь к людям ты отказываешься. Поэтому эта картина, как все твои полотна, что я видела в интернете, наполнена любовью, – я прикоснулась к экрану телефона и погладила нарисованный на голове Джу ободок.