Татьяна Егорова – Любовь включает звук (страница 14)

– Ни слова про этого шута горохового! Не придет он!

Кирилл пришел, когда руководитель делового центра говорил приветственную речь. Я увидел друга и поспешил к нему навстречу, протягивая руку для пожатия со словами:

– Мы тебя заждались, дружище!

Кирилл демонстративно обошел меня, не вынимая рук из карманов, на глазах всех собравшихся гостей. Процедил громко сквозь зубы:

– Я не подам тебе руки!

Усилием воли я заставил себя улыбнуться гостям и вернуться на импровизированную сцену, чтобы торжественно разрезать символическую красную ленточку.

Обиднее всего было то, что Кирилл не был пьян, и я не понимал причины его поступка. Выдавливая из себя улыбку, я отвечал на вопросы гостей, представлял своих педагогов и изо всех сил старался снять возникшее напряжение, сводящее судорогой пальцы правой руки. Подошедшая ко мне со спины мама легонько обняла и прошептала:

– Успокойся, родной мой, это всего лишь неприятный инцидент, вечер проходит превосходно, в душевном общении и с искренним восхищением твоими работами. Я так рада, сынок, так рада!

Мама радовалась рано. Кирилл закатил грандиозный скандал, поругавшись сначала с собственным отцом, а потом, когда охрана уже выводила его из зала, вырвался и набросился на меня. Я не ожидал нападения, не успел увернуться от удара в челюсть. Но боль от удара была ерундой по сравнению с дальнейшим унижением. Кирилл неистово просто орал на весь зал, привлекая внимание всë большего числа гостей. Он кричал, словно выплевывая лживые слова про сговор с его отцом, про мой план втереться в доверие к партнерам Андрея Ивановича, про мою бездарность. Самым омерзительным оскорблением стало уличение меня в краже работ Кирилла.

Андрей Иванович лично вызвал полицию и старался успокоить гостей, которые, к счастью для меня и к сожалению для родителей Кирилла, прекрасно понимали лживость всех прозвучавших обвинений.

Праздник был испорчен. Иностранцы удалились в самом начале скандала, и сейчас я понимаю причины их поступка с благодарностью за помощь четыре года спустя, когда после развода скитался по Европе.

Заявление с просьбой разрешить уйти в академический отпуск я написал в понедельник, проводив родителей в аэропорт с обещанием вернуться домой навсегда.

Мои родители – самые всепрощающие люди на всем белом свете. Ни слова упрека. Только повторяли по очереди перед посадкой:

– Мы верим в тебя, сынок, мы в тебя верим…

Андрей Иванович настаивал на визите к ним домой с целью принести мне извинения:

– Этот паршивец, Женя, на коленях будет прощения просить, я тебе обещаю.

– Спасибо вам за всë, Андрей Иванович, я возвращаюсь домой. Климат Северной столицы оказался вреден для меня точно так же, как и поступок Кирилла. Я его боюсь, Андрей Иванович, и хочу уехать от вашего сына подальше. Спасибо вам огромное за желание мне помочь! От чистого сердца спасибо за доброту и поддержку! – честно признался я, проявляя уважение к хорошему человеку.

Женя поднял руку, подзывая официанта:

– Мне американо, пожалуйста, только горячий!

Посмотрел на меня вопросительно, и я ответила:

– Я буду латте и венские вафли.

– Ой, и я тоже буду вафли. А у вас есть мед? Я с медом люблю…

Потом посмотрел на меня, пояснил:

– Самое вкусное лакомство на свете для меня – ломтик бородинского с маслом и медом…

Я улыбнулась словам про любовь к меду, потому что сама считала мед любимым средством от всех болезней и одиночества.

– Тебе очень идет улыбка, Лиен. Без улыбки ты выглядишь не просто серьезной, а даже строгой! – Женя выдержал паузу и спросил: – Я ответил на твой вопрос про причины ухода из Репинки?

– Ответил. И еще я почти уверена, что ты ответил и на свой вопрос про трусость. Только по-настоящему смелый человек может совершить похожий на твой поступок, остаться в профессии, состояться в ней и любить дело всей своей жизни. Вы вызываете у меня уважение, Евгений Ильич.

– Ты откудова такая уважительная взялась, Лиен Алексеева? – шутливо поинтересовался у меня мужчина, который еще два часа назад был для меня совершенно чужим человеком.

– Из самолета… – улыбнулась я и вопросительно посмотрела на Женю.

– Что? – удивился он.

– Дальше рассказывай, мне интересно, что было дальше, – попросила я.

– Книжку, что ли, собралась про меня писать?

– Нет! Готова уговорить выбрать для второй выставки нашу пекинскую галерею и еще мечтаю стать куратором проекта, – честно ответила я и вдруг отчетливо поняла, даже прочувствовала, что с сегодняшнего дня сидящий напротив человек согласится для меня даже звезду с неба достать. И еще я немного самонадеянно решила, что у внука дедушки Нхата может быть отчество Евгеньевич.

– Да дальше особо ничего интересного не было, – проигнорировал мои слова про выставку Женя.

– А женитьба?

– Ой, ну что женитьба? Папа скоропостижно скончался, мама давила на жалость. Мол, отец внуков не дождался и она не дождется… На горизонте появилась Леночка, между прочим, хирург. Но это больше недостаток в ее случае, чем достоинство.

– Почему? – не поняла я.

– Да потому, что ей нравилось удалять зубы, представляешь? Жаль, что я узнал об этом после свадьбы, месяца через два. Она как-то за ужином рассказала про пациента – здоровенного культуриста, который до ужаса боялся удалять зуб: «Там делов-то было на пару минут всего, но мне было любопытно, долго он продержится или нет. Так представь, хотел сбежать! Прям просил отпустить и обещал на следующий день прийти. Ну я ему укольчик с лидокаином и засадила…».

Побаивался я ее слегка. Честно! Я, как тот культурист, всë храбрости набирался, чтобы попросить отпустить меня. И боялся, что она мне во сне укольчик засадит. Леночка меня удивляла безмерно каждый раз своей какой-то примитивностью мышления и полным отсутствием элементарной культуры. Меня доканывала просто ее неряшливость, и я как-то не выдержал и выступил:

– Лен, каждый раз, когда я дома вижу шелуху от семечек на полу, не могу поверить, что ты дочь интеллигентных людей, имеющий высшее образование стоматолог, который умеет играть на фортепиано и свободно читает Агату Кристи на языке оригинала. Тебе самой не противен мусор на полу гостиной? У нас в детдоме и то чище было, чем здесь.

– Женечка, а ты у нас что, детдомовский, что ли? Почему я узнаю об этом сейчас и то случайно? – возмутилась жена.

– Ну мы не особо с мамой афишируем эту страницу моей биографии. Меня маленьким усыновили… – объяснил я, понимая, что совершил ошибку.

С тех пор Лена не переставая безобидно подкалывала меня детдомовским прошлым до одного дня, когда нарушила все возможные правила поведения в обществе.

Нас пригласили в Переделкино на праздник, организованный в честь окончания моей работы над портретом жены хозяина дома. Я говорил уже, что люблю бородинский хлеб. Естественно, принимающие у себя дома люди, стараясь позаботиться о вкусовых пристрастиях всех без исключения гостей, включая меня, поставили рядом тарелку с любимым хлебом. И я ел с удовольствием и со словами благодарности до того самого момента, пока Леночка не сделала мне громко замечание:

– Женя, на хлеб перестань налегать, ты не в детдомовской столовой!

В комнате смолкли все разговоры, людям было неловко смотреть в глаза друг другу и уж тем более на меня. Я встал из-за стола, вышел в прихожую, надел куртку и покинул дом, не прощаясь. Уехал к другу и вернулся домой только через шесть дней за вещами.

– Ты поставил меня в неловкое положение, Женя, бросил одну среди чужих людей, ушел, пропадал непонятно где, а сейчас вернулся и даже не извиняешься, – возмутилась жена.

– Лена, я ушел навсегда, вернулся, чтобы взять только одежду и альбом с детскими фотографиями. Где он, кстати, я не могу его найти?

– Сейчас уже, наверное, на свалке. Я выбросила его в мусоропровод, чтобы наказать тебя за плохое поведение.

– Как ты могла? Это же детдомовский альбом, Лена, ну кто ты после этого, а?

– Твоя законная жена, – ответила Лена точно с такой же интонацией, с которой рассказывала мне про удаление зуба у культуриста.

Я плакал, когда шел по улице к такси, альбом было жалко.

– А ты не спрашивал своих друзей, у них альбомы не сохранились? Можно же сделать копии фотографий! – предложила я и вытерла свои слезы от обиды за уничтоженные детские воспоминания.

– Думал об этом, и мне приятно, что ты предложила восстановить альбом. Надо будет заняться на днях. Послезавтра я буду в Астрахани, у мамы в субботу день рождения. Не хочешь составить компанию? Я бы тебя с мамой познакомил. Или ты в Пекин завтра улетаешь?

– Завтра я улетаю в Астрахань… – ответила я, и мы расхохотались.

Наблюдавший за нами официант подошел к нашему столу:

– Что-то еще желаете?

Я кивнула и спросила:

– У вас есть бородинский хлеб?

– Конечно, есть.

– Тогда, будьте добры, пожалуйста, нам бородинский хлеб, сливочное масло, мед, мне еще латте, а тебе что? – я повернулась к Жене, увидела его выражение лица и пояснила: – Это мое любимое лекарство от всех болезней и одиночества.

– Мне еще один горячий американо, пожалуйста, – попросил Женя, дождался, когда мы остались одни, и с серьезным выражением лица сказал, четко проговаривая каждое слово: – Я почти уверен, что ты больше не одинока, Лиен. И еще абсолютно уверен, что сам я тоже больше не одинок.

– Может быть, ты еще абсолютно уверен в том, что готов организовать персональную выставку в нашей галерее?