Татьяна Дубинина – Мышкина. Перезагрузка (страница 23)
— Хорошо. Тогда, Мери, можете начинать работать над эскизами для летней коллекции. Завтра жду ваших конструктивных предложений.
И ушла, цокая каблуками по коридору.
Маша выдохнула. И совсем она не стерва. Просто деловая женщина без лишних сантиментов.
Всю неделю Маша наблюдала, училась, слушала, что ей говорят. Она впитывала новую информацию как губка. Запоминала имена, лица, должности. Составляла списки, рисовала наброски и не стеснялась задавать глупые вопросы Валентине Николаевне.
К пятнице она чувствовала себя почти своей.
— Валентина Николаевна, — сказала Маша после обеда, — я уйду сегодня на час раньше? Мне нужно съездить на прежнее место работы, забрать личные вещи.
— Конечно, — кивнула технолог. — В понедельник снова в бой. А сейчас отдыхайте.
Маша поблагодарила, собрала сумку, заскочила в кондитерскую за большим тортом и поехала на производство.
Людмила Ивановна встретила её в цеху с распростёртыми объятиями.
— Машенька! — обняла она так крепко, что Маша чуть не выронила коробку с тортом. — А мы заждались! Иди сюда, садись, чайник уже включили.
Девочки — швеи, закройщицы — окружили её, обнимали, наперебой поздравляли и расспрашивали обо всём. Тётя Вера из бухгалтерии принесла печенье. Начальник склада дядя Миша поставил на стол варенье собственного приготовления.
— Садитесь, садитесь все! — командовала Людмила Ивановна, разрезая торт. — Маша, рассказывай!
Маша рассказала о главном офисе, о Валентине Николаевне, об Алисе, которая оказалась отличным профессионалом. О том, как ей нравится новая работа, как она вливается в коллектив и как быстро пролетела первая неделя.
— А главное, — добавила она, улыбнувшись, — Котова я больше не вижу. Он там не появляется.
Они пили чай, ели торт, болтали о пустяках. Кто-то жаловался на нового технолога (Котов привёл своего), кто-то хвастался внуками, кто-то обсуждал цены в магазинах. Маша чувствовала себя дома. Здесь её любили, и это грело душу.
Часов в восемь она попрощалась и пошла собирать личные вещи.
Она была уверена, что Сергей Александрович уже ушёл. Свет везде погашен, тишина, только охранник маячит в начале коридора.
Маша поднялась на свой этаж, включила свет в приёмной. Пусто. Ноутбук она забрала ещё в прошлую пятницу. Но остались мелочи: ручки, блокноты, старая кружка, подаренная Смеловым на день рождения. И небольшая картина, купленная на выставке три года назад, которую Маша очень любила и хотела забрать домой.
Она сложила всё в большой контейнер, огляделась. В кабинете Котова остались два её горшка с фиалками. Пока она работала, она их регулярно поливала и удобряла. А теперь они, наверное, засохнут без присмотра.
— Зайду заберу, — решила Маша. — Ничего страшного не случится. Он даже и не заметит.
Дверь в кабинет была приоткрыта. Она толкнула её тихонько и замерла на пороге.
Было темно. Только уличные фонари пробивались сквозь жалюзи, рисуя на полу бледные полосы. За столом, положив голову на руки, лицом вниз лежал Котов. Неподвижно.
Маша хотела сразу выйти — подумала, что он устал и заснул. Не будить же его, в самом деле. Но потом другая мысль холодом скользнула по спине:
Она поставила контейнер на пол, подошла ближе.
— Сергей Александрович, — позвала тихо.
Не шевелится.
— Сергей Александрович! — громче, с тревогой.
Она дотронулась до плеча. Горячий.
Он медленно поднял голову. Глаза красные, взгляд мутный, не сфокусированный, запах алкоголя.
— А, Мышкина, — пробормотал он заплетающимся языком. — Опять ты.
— Что с вами? — спросила Маша, делая шаг назад. — Вам плохо?
— Уйди, — сказал он, но как-то незло, скорее обречённо. — Сколько можно ко мне ходить? Дай отдохнуть спокойно.
— Мы не виделись неделю, — сказала она с удивлением. — Что значит — «опять»?
Котов поднял голову и посмотрел на неё сонными глазами.
— Не виделись неделю? — переспросил он хрипло. — Я тебя каждую ночь вижу, Мышкина.
Маша не поняла. А потом он сказал то, от чего земля ушла из-под ног:
— И раз ты опять здесь дай я тебя поцелую.
Он резко потянул её к себе на колени, не ожидая согласия. Маша даже не успела опомниться — её руки упёрлись ему в грудь, но он обхватил её за талию и притянул ближе.
А потом его губы накрыли её.
С жадностью. С отчаянием — так целуются, когда боятся, что больше никогда не представится случая.
Маша замерла.
Это был её первый поцелуй. Первый в жизни. Двадцать три года — и ни одного мужчины, который бы её поцеловал. Бабушкины запреты, детдомовская закрытость, боязнь близости — всё это сделало своё дело. Она даже не знала, как это делается.
Она растерялась.
А потом почувствовала его запах — парфюм, что-то горькое и пьянящее одновременно. И поняла, что ей нравится.
Его губы были горячими, подбородок шершавыми от щетины. Он целовал её настойчиво, требовательно, не спрашивая разрешения.
Маша чувствовала, как разливается тепло в груди, как ноги немеют, как голова идёт кругом.
Она даже не заметила, когда её руки сами собой легли ему на плечи.
Котов оторвался от её губ на секунду, тяжело дыша, и прошептал с усмешкой:
— Так и знал. Совсем неопытная Ещё не целованная... Моя мышка.
Эти слова отрезвили как пощёчина.
Маша резко вскочила с его колен — чуть не упала, ноги не слушались. Схватила контейнер с вещами, выбежала в приёмную, оставив картину на столе.
Её трясло. Губы горели. В голове шумело.
На улице она вдохнула холодный воздух — влажный, осенний. Прижала контейнер к груди и закрыла глаза.
Маша открыла глаза, посмотрела на тёмное здание и прошептала в пустоту:
— Зачем? Зачем ты это сделал? Я тебе даже не нравлюсь! И ты мне тоже, Сергей Александрович.
Она не знала, плакать ей, злиться или смеяться. Знала только одно: этот поцелуй, её первый поцелуй, ей точно понравился.
Она села в такси и до самого дома не проронила ни слова.
А ночью ей снился Котов. Трезвый. С ясными глазами. Он медленно и нежно целовал её снова и снова.
Маша проснулась в холодном поту и долго смотрела в потолок, не в силах уснуть.