Татьяна Дивергент (Свичкарь) – Я иду по твоим следам (страница 5)

Из живых существ тут имел право хозяйничать разве что большой паук, свивший свою паутину под потолком и деловито перебиравшийся по этой воздушной сетке.

А из неживых? Дашу не оставляла мысль, что тут живет что-то ещё, просто оно сейчас спит, но настанет его час, и оно проснётся, непременно проснётся, может быть, даже сегодня.

Еще – колодец. Мама говорила, что он тут есть. И его надо найти. Это был ещё один уголок тревоги, потому надо было сразу с ним познакомиться, чтобы в дальнейшем знать, где он.

Колодец обнаружился за торцом дома, в том самом узком и тесном закутке сада, со всех сторон окружённом соседским забором, где даже не сажали ничего – не вырастет в тени. Это было бетонное кольцо на великаньий палец. Может, когда-то его белили, но побелка давно стерлась уже, и теперь кольцо было грязно-серого цвета. Сверху его укрывала круглая деревянная крышка, старая, как и всё тут. Даша немедленно сдвинула её в сторону. Крышка оказалась легкой. Даша заглянула в глубину. Ей даже не пришло бы в голову, как взрослым, прикидывать – сколько тут метров. Она просто видела, что страшно глубоко, и темно, и сыро. Окажешься там, сорвёшься случайно – или будешь настолько глупа, что захочешь исследовать эту пропасть – сама не выберешься ни за что.

Там. В самой глубине стояла вода. Конечно, чёрная и маслянисто отбескивающая. Интересно, какая там была глубина. Даша просто обожала читать и смотреть всё о таинственных глубинах – начиная от заметок в интернете и заканчивая полноценными научными фильмами. И в то же время она ещё верила, что все воды на свете сообщаются – и что этот колодец имеет какую-то связь с Марианской впадиной. И, во всяком случае – палец водяного может высунуться и погрозить и из этого колодца.

Интересно, а звёзды оттуда видны.

Мама сражалась с обедом – варила на электрической плитке в маленькой – еще хозяйкиной – кастрюльке щавелевый суп. Когда-то такой варила её бабушка. И он был такой же неотъемлемой частью весны, как одуванчики или цветущие сады. И если бы зимой, когда их старый коттедж засыпал, закутанный снегом едва ли не до крыши, маленькую Лиду – малоежку и привередницу – спросили бы, чего она сейчас хочет, она ответила бы: «щавелевого супа». Это значило – весну. Этот прозрачнейший из супов напоминал аквариум, в котором высились скалы картошки, зелёные водоросли щавеля и петрушки, оранжевые рыбки морковных кружочков, и половинка яйца на поверхности – как кораблик. И даже маленький айсберг – ложка сметаны.

Лида включила чайник. Он выждал несколько секунд, а потом заворчал так тихо и уютно, начиная нагреваться. Лида вспомнила дом, как по утрам она собиралась на работу. Первое – выбраться из постели и включить чайник. И полежать в полной ещё темноте, глядя на его оранжевый огонёк, слушая скрипучую нехитрую песенку. Несколько блаженных минут, перед тем как встать, заварить кружку крепкого кофе, начать день, который ещё ночь.

Лида открыла дверь в сад, крикнула:

– Дашка, обедать!

Ближе к вечеру Даша спросила:

– Мам, а тут где-нибудь продают мороженое?

– Наверное, да, – не слишком уверенно сказала Лида, – Кажется там, на остановке, я видела маленький такой магазинчик. Пойдём, прогуляемся… Посмотрим, заодно, что там ещё продают.

Они снова вышли в тот лабиринт улиц и улочек, в котором Даша без мамы пока не разобралась бы никогда. Но она уже начинала примечать – вот тут на заборе растёт виноград, там – стоит фигурка садового гнома. Здесь – домик с мезонином и даже с балкончиком. Это были некие вешки, хлебные крошки Гензеля и Гретель, которые помогли бы ей добраться, если что – домой.

Домой… Она подумала об их оставленной квартире, ожидая, что заскучает по ней. Но этого не произошло. Дом был живым, а квартира – нет, просто ячейкой, ящичком в бюро, одним из многих, где другие люди обитали в других ящичках – по бокам тебя, и под твоими ногами, и над головой. В квартире не было никаких тайн.

Зато тут их было слишком много.

На кольце стояли, ожидая своей очереди к отправке, автобусы. Сядешь в один из них – и через полчаса окажешься в городе. Но Даше всё больше казалось, что он пока не существует. Растаял до поры до времени где-то вдали, потом возникнет из небытия.

Магазин и вправду оказался маленьким – металлический вагончик, крашеный синей краской. И мороженого тоже немного – всего одна холодильная витрина. Но Даша отнеслась к выбору со всей серьёзностью – уткнулась носом в стекло. Даже не видела, что выбирала и покупала мама.

– Ну, что тебе? – подошла мама.

Даша ткнула пальцем в ведёрко с шоколадным пломбиром. Она не любила мороженое с вафлями, как не любила и суп с хлебом. Посторонний вкус дарил сытность, но мешал чистому наслаждению.

– Самое большое? А никто не треснет?

– Я с тобой поделюсь, – пообещала Даша, – И возьми ещё вишнёвое варенье. Или малиновое.

– Если тут есть, – вздохнула мама.

Они сидели на крыльце, ели мороженое, политое вишнёвым вареньем. И наслаждались закатом. В саду сразу стало свежо, не просто прохладно, а потянуло зимой, недавно стаявшим снегом. И в этом влажном холодном воздухе особенно сильными стали запахи – всех трав, всех цветов. Тюльпанов, уже сложивших, замкнувших на замок свои чаши, и нежный сладкий запах нарциссов, и головокружительное – откуда-то донеслось – дыхание черёмухи.

– Цветёт черёмуха к похолоданию, – сказала мама строчку, наверное, из каких-то старых стихов, и добавила, – Моя бабушка всегда так говорила.

Солнце садилось где-то вдали, опускалось в степи. И если раньше оно было – за них, было их союзником, то теперь они оставались на откуп этой ночи, этой тишине, этому ближнему лесу, который вот, начинался справа, за забором. Теперь этот мир вступал в свои права, и тьма, что сгущалась в кустах сирени, скрывавших за собой сарай, говорила, что тому, что таилось там, тоже пришла пора просыпаться.

– Мама, раз уж мы здесь, давай возьмём собаку, – сказала Даша

– А? Слушай, да, наверное, надо взять собаку. Она предупредит, если что.

Значит, мама тоже чувствовала что-то. Даша всегда боялась ночного леса. В отличие от дневного, прозрачного, светлого, березового или соснового – ночной лес вставал глухой стеной. Ей казалось, что он может прятать в себе что угодно. Как в том стихотворении Гумилева.

В том лесу белесоватые стволы

Выступали неожиданно из мглы.

Из земли за корнем корень выходил,

Точно руки обитателей могил.

Может быть, первыми стражами – и воинами – ночного леса были волки. И готовы были хлынуть из темноты стремительной лавиной с фосфорически сверкающими глазами. А там, дальше можно было встретить всех существ Гоголя в их жуткой реальности. И женщину с кошачьей головой Гумилева, и лешего, и призраков, и самую настоящую ведьму. И теперь всё это было на расстоянии вытянутой руки, и только низкий старый штакетник разделял их сад – и лес.

– Новолуние, – сказала мама, – Видишь, какой красивый серп месяца. Нужно показать ему серебряную монетку – может, тогда разбогатеем.

Здесь, она неожиданно начала вспоминать то, что жизнь, казалось, уже заглушила в ней – все эти сказки и приметы детства, которые она когда-то помнила как Отче Наш а потом забыла.

Сейчас она вместе с дочерью прислушивалась к голосам ночного леса. Она была совершенно несведуща в этом. Вот ее дедушка, который еще маленьким лазал к птичьим гнёздах. Чтобы добыть по яичку для своей коллекции, протыкал их иглой. Выдувал содержимое, и хранил скорлупу в вате. Он начал сводить дружбу с лесом ещё мальчишкой и длилась она до последних дней его жизни. Уже совсем старый. Хрупкий. Как лист поздней осени, забирался он на подоконник, и насвистывал по-птичьему, и воробьи, и синицы слетались, чтобы взять корм с его руки. А мама могла отличить разве что кукушку, да известный всем стук дятла, да уханье филина. И ещё. Конечно, соловья.

Как пели соловьи в мае, перед тем безумным летом две тысячи десятого года – летом дикого зноя, пожарищ и испепеляющего солнца. Но в мае еще никто не знал, что так будет. Только соловьи знали, и пели. Как в последний раз. Тонули, захлебывались в своих трелях. Приходилось закрывать окно, чтобы уснуть. Это у них-то в городе.

– А волки тут водятся? – шёпотом спросила Даша.

Мама задумалась, вспоминая. У неё была подруга – бесстрашная женщина средних лет, исходившая всё вокруг, всю их Луку с рюкзаком, ночевавшая в самых диких и глухих местах, влюблённая в этот край.

– Нет, – сказала мама, – Лена – помнишь Лену? – рассказывала, что их тут практически не осталось. Она видела только одного подростка, худющего волчонка- тинейджера. Ходила послушать, как он поёт на луну.

– Но ведь где-то у него мама – раз он подросток, – резонно возразила Даша, – А значит. И папа имеется. И братья с сёстрами, скорее всего.

Мама потрепала её по голове, взъерошила лёгкие светлые завитки:

– Волчонок ты мой, а пойдём-ка и мы с тобой спать. Я от этого свежего воздуха как пьяная.

На скорую руку рождались традиции этого их летнего дома. Умыться из рукомойника в саду, почистить зубы. Мама постелили Даше на диванчике, на том самом, что стоял на веранде. Зажгла светильник.

Даша вздрогнула:

– Теперь для всего, что там – мы как на освещённой витрине. И даже если кто-то еще не знал, что мы здесь – теперь знает. Лес знает.