Татьяна Дивергент (Свичкарь) – Я иду по твоим следам (страница 6)

– Сказку? – спросила мама.

Даша была уже, конечно, слишком взрослая и искренне презирала сказки про всяких петушков, лисичек и зайчиков, которыми потчуют малышей, чтобы они доели свою кашу. И маме приходилось отыскивать и придумывать сказки необычные.

И потом, когда Даша рассказывала кому-нибудь из девчонок, с которыми отдыхала вместе в летнем лагере – никто этих историй не знал. Больше всего Даша любила сказку про маленькую портниху, которая шила платья волшебной красоты для знатных дам. Когда к ним приехал свататься принц. Но принц влюбился не в придворных красавиц, а в измученную срочной работой девушку-портниху. Жаль только. Что в конце молодой человек оказался лакеем принца, который хотел таким образом отбояриться от женитьбы.

Может быть, ей так близка была эта сказка, потому что она видела, как до поздней ночи за машинкой сидит мама. И думала, что когда-нибудь мама и ей сошьёт вот такое, волшебной красоты платье.

Лида принесла пуховый платок и укутала Дашу:

– Ночи ещё холодные.

Платок был такой тёплый, он пах их домом. Мама погасила свет и ушла к себе в комнату. Теперь веранду освещал лишь лунный свет. Листья винограда, приникшие к стеклу, заглядывали внутрь, просили пустить.

Даша боялась спустить ноги на пол. Она знала, что то, что жило в саду, видело ее теперь не хуже, чем при свете. Теперь наступал его час. И от него не скроешься под одеялом. Это тот, всепроникающий взгляд Вия:

– Поднимите мне веки.

Поднимите и я увижу. Ничто из вещей, бывших тут, его не заинтересует – ни чашки, ни сода в пачке, ни разделочная доска, ни старый стул. Только девочка, лежащая на диване.

Даша набросила на голову пуховый платок, спряталась под ним. И это тепло неожиданно начало её успокаивать. Тепло и пушистые завитки, пух живого существа, может быть – козы? Её защищала коза – встала боком между нею и ночью, прикрыла собой.

Даша ещё боялась. Но уже проваливалась в сон. Это было сильнее нее. А когда она открыла глаза – по всем часам еще ночью, но по законам весны – на рассвете, небо было уже отчетливо синее, и всё тонуло в соловьиных трелях.

**

Лида шила. Комнату освещал свет бра – старого, как и всё здесь. Длинный стеклянный плафон, потускневший, формой своей напоминающий цветок наперстянки. Почти такой же висел когда-то у нее в доме, где она росла с дедушкой и бабушкой.

Шить её тоже научила бабушка. А когда Лида была еще совсем маленькая, ей разрешалось покрутить колесо черной швейной машинки. Бабушка была великой мастерицей – даже когда было туго со всем – и с материалами, и с нитками – она превращала какие-то рогожки в произведения искусства, расшивая их букетами цветов, крестиком и гладью. Она же подарила Лиде свой «учебный альбом» – когда училась шить сама, ходить на курсы. С муравьиным терпением и тщательностью, она испещрила страницы крохотными буковками, описывающими процесс – как разложить ткань, как выкроить, в какой последовательности шить. Все это было проиллюстрировано схемами, и тут же наклеены крохотные модели – куколке впору – трусики, ночные сорочки, сарафанчики, кофточки…

Вышивание, вязание, шитье – бабушка творила иголкой, спицами, крючком. Не было дома числа вышитым закладкам-конвертам для носовых платков, каждый из которых был тоже обвязан изящным кружевом расшитым газетницам, полотенцам…

Лида потому переняла у бабушки все это, что становилось ей уютно и спокойно, когда она садилась с каким-нибудь рукодельем. Мысли сразу становились ясными, приходили в порядок – легко думалось обо всём. И что бы ни случилось в школе, начиная от двойки по немецкому языку, заканчивая ссорой с соседкой по парте – все теряло свою остроту, отходило в разряд «что ж, бывает».

Ей и сейчас хотелось посидеть спокойно, но не выходило. Даша уже спала, и Лида осталась один на один с этим миром, с ночным садом – чуть трепетали серебряные от лунного света листья.

Но радио оставалось включенным, и вести приходили тревожные, как с фронта. Фронт надвигался. Пули ложились все ближе. Число заболевших росло везде: в мире, в России, в областном центре, в их маленьком городе.

Давно уже отошли в область страшных сказок истории о средневековой чуме, которая выкашивала целые города. И одежда докторов, маски с длинными клювами тем более казались сказочными. И даже грипп-испанка, бушевавший столетие назад тоже казался чем-то нереальным, о чем они прежде знали, но не задумывались

В их детстве – когда Лида ходила в школу, самым страшным, что может случиться, считалась ядерная война. Лида записалась в стрелковый кружок. Собственно, их там ничему не учили. Кружок проходил один раз в неделю, по вторникам. И военрук давал каждому выстрелить в мишень по три раза из мелкокалиберной винтовки. Свою мишень можно было забрать домой. Лиде нравилось «сломать ствол», вставить крохотную металлическую пульку, снова распрямить ствол, прицелиться. У неё был острый глаз и твердая рука – она обычно попадала в «десятку» или «девятку». Один раз ее даже послали на соревнования.

Но на станах в кабинете «начальной военной подготовки» висели плакаты – как защититься от ядерного взрыва. Их учили так обыденно и просто, точно это произойдёт непременно, и надо будет просто выполнить все, что нарисовано на плакатах, написано в книжках – укрыть еду и воду, надеть закрытую одежду, выехать в укрытие. Не случайно рождались и анекдоты и даже песенки

Ядерный грибок висит качается

Под ногами плавится песок

Жаль что радиация кончается,

Я бы побалдел еще часок.

Может, мы обидели кого-то зря,

Сбросили сто лишних мегатонн,

Все, что от Америки останется,

Мы погрузим в голубой вагон.

Скатертью, скатертью хлорциан стелется,

И забирается под противогаз,

Каждому каждому, в лучшее верится,

Медленно падает ядерный фугас.

И это все – на фоне того, что ядерные страны наперебой наращивали свое вооружение, и гордились тем, что овладели новым способом убивать, и теперь могут убивать быстрее и больше – за меньшее время. Правда впрямую это слово «убивать» не говорилось, его заменял изящный термин «уничтожать противника», как будто речь шла о противнике условном – каких-нибудь там компьютерных человечках. Во всяком случае – только о военных. И не бралось в расчет, что костяк армии – это не матерые вояки, прошедшие «Крым и Рим», а по существу мальчишки, еще дети, чьи-то дети…Да и никогда на войне – тем более на такой – не бывает так, чтобы уничтожали только противника. Это неминуемо значило, что погибнут и старики, и женщины, и дети… Как это было в Хиросиме и Нагасаки. Об этих японских городах писали много, ведь атомные бомбы на них сбросил не Советский Союз, а Америка, которую приятно было подкусить.

И в памяти остались люди, превратившиеся в тени, неудержимая волна испепеляющего огня, перед которой не устоять никому. И ядерная зима, за которой не будет весны. А будет холод – не тот, к которому готовятся животные, делая запасы или впадая в спячку… А холод как преддверие всеобщей смерти, когда еще цепляешься за жизнь, но надежды нет, и не только потому, что разорено всё, но и от того, что уже запустил в тебя когти безжалостный зверь – радиация.

В доме, под кухней, был погреб. Туда вела железная лестница. Там пахло сыростью. Стены из крупных камней. Полки, на которых стояли припасы – трёхлитровые, постепенно покрывающиеся пылью банки с вишнёвыми и яблочными компотами, бесчисленное число банок всех размеров с маринованными огурцами и помидорами, кабачковой икрой и аджикой, салатами из баклажанов и сладкого перца, лечо и вареньями, самым ценным из которых было клубничное. Клубники в их пыльном маленьком огородике зрело мало, а покупать – дорого. У дедушки и бабушки не было иных доходов, кроме пенсии, поэтому бережно относились они к каждому рублю.

И бабушка, которая терпеть не могла готовить, всё-таки закатывала на зиму в банках эти соленья и маринады, компоты и соусы. Потому что зима – это кастрюля с горячей рассыпчатой картошкой, к которой открывали баночку «даров лета».

Впрочем, дары это тоже было условно. Скорее, как на фронте – бабушка сражалась на кухне до позднего вечера. Горели все конфорки на плите, бурлила в кастрюлях вода, дымились в операционной чистоте банки. Дедушка был на подхвате – бережно уносил банки, расставлял их с большой комнате на полу, укрывал зимним пальто. Маленькая Лида уже засыпала, а сражение всё продолжалось.

Погреб был не очень большой, узкий, но глубокий. И Лида думала, что это – единственное укрытие, где они могут все разместиться,, если начнется атомная война, и уже прикидывала – как устроить тут спальные места, сколько потребуется воды – и вообще, что нужно будет взять с собой. И смогут ли они потом выбраться, если дом над ними будет разрушен взрывом? Жалко было оставлять беззащитный дом. В лучше случае ударная волны вынесет окна и двери, полы будут засыпаны осколками, вещи, книги посуду – все разметает по дому. А в худшем – все, кроме каменных стен будет испепелено. И все же у них есть своё собственное убежище. И Лида привыкла относиться к погребу с трепетом, как к единственному месту, которое может их спасти. А бабушкины запасы помогут продержаться до того часа, когда таинственный зверь – радиация – уйдет и мир очистится.

Но куда бежать сейчас? Ростов, Волгоград, Нижний Новгород, Новосибирск, Челябинск, Самара – везде уже не хватало коек в больницах, падали от усталости врачи, вернувшись после сотни вызовов.