Татьяна Дивергент (Свичкарь) – Я иду по твоим следам (страница 4)

И ещё тут было очень много неба. Не того, городского, которого и не видишь почти – а, что там наверху – солнышко? Дождь? Потому что в городе все основное – перед глазами, не надо закидывать голову. Небо там заслонено домами, исчеркано проводами – остаются жалкие ошметки. А тут оно огромное – над тобой, наедине с тобой. Ты – и оно. И так легко представить, что если вдруг отпустит на миг земное притяжение – в небо это можно сорваться – и унестись в эту торжествующую голубизну.

Попадались и совсем другие дачи – где уже бодро были натянуты парники, где работали люди, в основном, пожилые. Они копали или сажали, а кое-кто припозднившийся даже жёг листву, выполняя ритуал весны. Листва уже давно высохла, и не дымила, только воздух чуть дрожал над костром.

Люди были, по большей части, некрасивы, подумалось Даше Женщины полные, будто давно махнувшие на себя рукой. С короткими стрижками «под мальчика», хотя уж за мальчиков их принять точно невозможно, в обтягивающих старых футболка, в тренировочных штанах. Они так лелеяли каждый прутик, который сажали – а до себя руки давно уже не доходили. В чем же будет их счастье, их смысл жизни – съесть по осени все, что они сейчас вырастили? А съев – спать? И даже если не улечься в постель, то спать всё равно, сидя перед экраном, поглощая бесконечную тележвачку, чужую жизнь, жизнь тех людей, которые никогда не давали себе труда вот так что-то сажать, растить, собирать…

Хотелось дёрнуть каждую такую тётеньку за руку, и сказать – брось всё, пойдём в лес! Ведь ещё весна, ведь эти дивные недели пронесутся с головокружительной скоростью, Ведь на целый год ты останешься без весны, а ты – вместо того, чтобы смотреть на цветущие деревья – смотришь прямо в землю.

Но женщины не слышали, монотонно занимались своим делом, и жизнь текла мимо них – так вода даже быстрой реке не может сдвинуть тяжёлые замшелые камни.

А богатых дач тут и вовсе не было – здесь обосновалось уходящее поколение, последние могикане шести соток. А те, кто воспринимает выезд на дачу – как в свой персональный кусочек рая, уж точно выбрали бы не это место. А где-нибудь над рекой, над озером. И там бы у них был и газон как зелёный ковёр, и всякие там розы, и качели, и беседки, и неизменные шашлыки. Кому-то без шашлыка и отдых не отдых.

Они приезжают на дачу, и кто-нибудь из мужчин непременно скажет:

– Ну, я поехал за мясом.

И снова залезет в пахнущее бензином нутро машины и через некоторое время вернется с убоиной, которую все ждут.

Даша вспомнила запах крови и какой-то утробный запах внутренностей мясном лабазе на рынке (она ненавидела заходить туда с мамой) и её передернуло.

Они свернули с широкой дороге – посредине её зеленели узкие островки травы и золотились одуванчики – и пошли по дороге узкой. Прямо к лесу. Даше хотелось, чтобы они шли до самого конца, чтобы их дача оказалась самая близкая к лесу, и она такой и оказалась.

– Вот, – сказала мама, уверенно, по-хозяйски уже, открывая деревянную калитку, – Заходи, осматривай наши владения.

Даша подумала, что они пришли сюда первый раз, пришли вроде как в гости – к этому миру, который был тут, за деревянным штакетником. Но почему всё тут выглядело таким беззащитным.

Этот белый оштукатуренный домик в конце участка не слишком отличался от тех, что они видели всю дорогу. Так же стоял тут деревья в цвету, Видно, что прежние хозяева любили цветы. Тюльпаны, нарциссы, гиацинты. Но хозяева уехали, а они остались. И ждали своей участи. Ведь новые хозяева могли сделать с ними всё, что хотели – сорвать, затоптать, разбить на их месте беседку. Спилить деревья. И в головы бы не пришло подумать о той судьбе, которую они прожили. Может быть, эту высокую старую грушу сажал ещё дед прежнего хозяина, и она помнила его молодым. Он старел, она росла – и в это тоже было оправданье его жизни – вырастить такую красавицу. А теперь она снова стоит в цвету, готовая делиться этим летом урожаем, с ними, с незнакомыми. Может быть, мимоходом, с первого взгляда, замыслившими её под топор. А эта яблоня кормила всех румяными яблоками не летом, не в изобилье, а поздней осенью, и зимой. Яблоки наполняли погреб своим ароматом, хозяйка варила из них хмельной сидр, а дети уносили каждый день по яблоку в школу, прятали его в уголке портфеля – и кто-нибудь из товарищей непременно просил у них: «Дай откусить». Потому что это было не чета какому-нибудь заморскому плоду – который неизвестно, где вырос (может, такие и не растут нигде, может их просто сделали) – нет это был ларчик, в котором пряталась память о лете, таком же самом, прожитом у бабушки в деревне или на даче. И залог того, что лето ещё будет.

– Не бойтесь, – шёпотом сказала Даша, – Мы вас не обидим. Не срубим никого.

И в этот хор робких голосов – который она, казалось, услышала – может, это был шелест листвы, может, это был ветер – но голоса эти были здешние, они уверяли, что готовы любить и дружить. В этот хор вплелось нечто зловещее – и настолько ясно было, откуда оно доносится, что Даша не без трепета повернула в ту сторону голову.

Там, почти скрытый тремя кустами старой сирени, был сарай. Серые шелковистые доски, пасть входа. Даша сразу почувствовала недоброе.

– Да пошли же, копуша, – сказала мама, – Смотри дом.

Она отперла небольшую дверь, дощатую, видно, совсем недавно выкрашенную зелёной краской. Она еще блестела. Может быть, еще недавно хозяева не хотели продавать дом, а может быть, решили немного обновить его, придать ему более товарный вид – так старому псу, перед тем, как вывести его на рынок, надевают новый ошейник.

– Мам, а кто тут жил раньше? Эта бедная старушка

– Да. Я тебе говорила. Она умерла. А её сын…внук

Даша хотела спросить – от чего умерла, и побоялась. Вдруг её убило что-то зловещее, из того, что было здесь, было – и осталось.

Внук продал Лиде дачу вместе со всем, что тут было. Ему самому не было нужно это барахло. И в доме все осталось как было при той старушке. Маленькая застеклённая веранда. Тут стоял узкий диванчик – взрослому человеку не поспать, только посидеть. Комод с запертыми ящиками. Раковина и столик, на котором стояла электрическая плитка на две конфорки. Висели занавесочки из дешёвого белого тюля. Так, чепуха, превращающая солнечные лучи в кружевную тень. Над раковиной висело вафельное полотенце. В мыльнице лежал зелёный обмылок с пенными разводами, будто его захлестнуло морской волной.

И нехитрая посуда была на месте – ложки-плошки, поварешки.

Мама открыла двери в единственную комнату. Узкая железная кровать – спинки – будто железные кулаки стиснули перекладину. Кресло с деревянными ручками, покрытое вязаной синей накидкой, окно – в сад.

– Нравится? – спросила мама.

Даша пока ещё настороженно пожала плечами.

– Ты будешь вещи сейчас разбирать? – спросила мама, – Ну, иди, погуляй пока, осмотрись. Я начну тут обживаться и что-нибудь приготовлю нам на обед. Да, там колодец есть, так что ты поострожнее, смотри.

Даша вышла и подставила лицо солнцу. Оно было такое жаркое, ласковое, то же, что и в городе, точно она и не уезжала никуда. Даша пошла осматриваться. И самым первым делом – к сараю. Она почувствовала в нём – тайну? Врага? А врага надо знать в лицо.

Это был самый сырой уголок сада, где может быть, нашла себе последний приют зима. И из сарая тянуло сыростью. И пахло пылью. Даша шагнула внутрь, задержав дыхание.

Здесь была полутьма, разрезаемая солнечным лучом, падавшим из узкого окошка под крышей. В солнечном луче вили танец пылинки.

Тут были полки – тянулись вдоль стен. А на полках много чего лежало. Огромные книги – тяжелые – позже мама скажет, что это не настоящие книги, а страницы, переплетенные из журналов. Ряды пустых банок, таких банальных, скучных, но на них лежал слой пушистой пыли, древность – и на этой пыли можно было писать пальцем разные таинственные не значащие ничего, но завораживающие слова.

Под потолком висела легкая сухая, старинная тоже клетка для птицы. А рядом абажур, каких Даша тоже никогда не видела. Матерчатый, оранжевый, по форме он напоминал кринолин у дамы даже не минувшего, а пред-минувшего века. Абажур был обшит кремовой бахромой, которая чуть колыхалась.

А там, в углу, лежала тяжёлая мраморная доска – письменный прибор. На ней была укреплена мраморная же чернильница, и вставший на дыбы конь. Всё это на полу выглядело каким-то маленьким памятником.

Ещё на полках стояла пишущая машинка без ленты, подсвечник в виде причудливо изогнутого металлического стебелька – и даже с огарком свечи, деревянный ящичек, разделённый на отделение – в каждом гвозди своего размера. С торца полок висело несколько удочек, судя по виду – детских или подростковых, несерьезных, с расписными поплавками.

Несколько ящиков стояло тут ещё – были они тяжелы, даже ногой не сдвинешь – там лежали всякие заржавевшие инструменты. А совсем в углу, там где сходились полки – был и вовсе мрак. И туда Даша не решилась не только залезть, но даже взглянуть в ту сторону.

На цыпочках вышла она из сарая. Мелькнула мысль как-нибудь потом вынести оттуда мраморного коня и птичью клетку. Как мелькнула, так и ушла. Это тоже был свой мир, в своей цельности, и его нельзя было разрушать, нельзя вторгаться в чужое королевство, тревожить его.