Татьяна Демакова – Балерина (страница 5)

– Ну, в-частности, ходить на работу. Встречаться с разными людьми, о чем-то говорить. Заполнять какие-то нелепые квитанции, быть под прицелом навязчивой рекламы… Да что там, – он усмехнулся, – к сожалению, много, очень много ерундовой мишуры, которая, как налипшие ракушки тянут корабль жизни на дно…

– Но ты ведь говорил, что любишь свою работу. А я люблю балет. Нам повезло, мы счастливые. Разве не так?

– Будем считать, что нам повезло. Опять же это утверждение очень относительно. К сожалению, существует еще материальный мир. Он жесток. Боюсь, что мы не сможем обеспечить достойное существование и достойное образование новому человеку. Я не хочу, чтобы чья-то жизнь зависела от толщины моего кошелька. И вообще я ужасно голодный!

Она выбежала из кухни, закрылась в ванной, включила воду и долго ревела. В голове был сумбур и хаос. Она пыталась вспомнить все его слова о будущем ребенке. Как больно и непонятно. Нет, все понятно. Он ее не любит. Как же так? Она ему так верила, так доверяла. Думала, что нашла свое счастье. И что теперь? Он не желает даже говорить о ребенке. Что теперь ей делать?

Давид налил себе вина, нарезал сыр, помыл виноград и вышел на балкон. О чем он думал? Да ни о чем серьезном. Он понимал, что обидел Лилию. Но не понимал, чем он ее обидел и задел за живое. Он был откровенен и честен. Он и сейчас готов подтвердить, он не хочет, не желает никакого ребенка. Не готов он быть отцом. Ведь отец – это не только прогулки за руку по дорожкам сада, это не только чтение книжек по вечерам, это что-то совсем другое. А что другое?

Он вздохнул. Может быть, потому что сам вырос без отца, ему трудно было найти верный ответ своим мысленным вопросам. В его семейном зеркале прошлого не было мужского силуэта.

Но больше всего Давида страшили перемены. Этот быт, который он так ненавидел и презирал, станет обязательством, тяжелой ношей. Купить, приготовить, стирать, мыть… Разве это жизнь? В этом мире так мало свободы, а тут еще тобой же придуманные кандалы!

Кто только навязал всем барышням эту лживую идею о радости материнства? Это тяжкий крест на всю оставшуюся жизнь.

Внезапно он услышал, как хлопнула входная дверь.

Лилия ушла.

Через день Давид уехал в командировку.

Глава 3

Майами. Август. Шесть часов вечера. Именно в это время Джун выходила на охоту. Так она сама называла свои вылазки в магазины. Народу полно. В кассы очереди. Люди уставшие, сердитые, голодные. Они быстро наполняли свои тележки продуктами. Если что-то падало, то так и валялось на полу. Работники не успевали подбирать. Зато Джун успевала. У нее всегда был составлен план, что слямзить в этом магазине. Из одного она ухитрялась вынести без оплаты булочки, из другого коробочку сметаны и пакет с леденцами.

Домой она возвращалась всегда с товаром, за который не платила. Зато деньги, выданные мужем, она прятала в комоде, на полке со своим нижним бельем. Пять лет она собирала доллар к доллару. А сумма все равно оставалась смехотворной. А ей нужно было несколько тысяч наличными для того, чтобы убежать. Она мечтала улететь за океан.

– Дорогая, я ужасно голодный, – муж худой, но очень прожорливый открыл кухонную дверь.

Джун нарезала овощи для салата.

– Где сын? – она тряхнула головой, чтобы убрать светлую челку, которая упала на глаза.

– У соседей. Ему с мальчишками интереснее, а нам с тобой, дорогая, – он подошел сзади и схватил Джун за ягодицы. Начал мять. Больно и жестко. Ему казалось, он страстен и нежен. А у Джун на глазах выступили слезы. И даже не от боли, а от противности и ненависти к нему, к себе, к своей жизни.

Ужинали возле телевизора. Билл пил пиво, громко и смачно отрыгивался. Потом всасывался в копченые свиные ребра, облизывал жир с пальцем, постанывая от удовольствия. Рядом сидеть и то противно, а уж есть… К горлу подкатывал комок тошноты.

Ночью Джун не могла уснуть. Сама себя пыталась успокоить, внушая себе, что нужно быть позитивной. Что нужно хотя бы еще немного потерпеть. И муж ее не совсем уж отвратительный. Иногда с сыном занимается. На праздники какие-то подарочки приносит. Ну, подумаешь, манеры плохие. Так они почти у всех американцев такие. Почему-то у них не считается дурным тоном – выпускать газы, мягко говоря, пукать при посторонних. Билл портил воздух и смеялся, как пацан. “Чувствуешь, чесноком пахнет…” Он никогда не чистил зубы и не умывался перед сном, шастал в одной и той же футболке несколько дней.

Хватит негативный мыслей, подумаешь, чистюля какая! Джун прикусила губы, чтобы не расплакаться. Ну что-то же есть и хорошее про этого мужчину? На баб не пялится. И Джун не устраивает сцен ревности. В своих плотских желаниях Билл примитивен и не настойчив.

Вместе они уже шесть лет, а Джун кажется, что шестьдесят шесть. В свою первую новогоднюю ночь в Америке, она сидела одна возле маленькой свечки. Все спали. В этих краях мало кто дожидается боя часов в двенадцать. Вот тогда она и решила, что ей нужно убежать от мужа. Она до сих пор не могла понять, как и почему случилось, что судьба свела ее с иностранцем. Все было чужим – страна, язык, люди. Не проходило ни одного дня, чтобы в памяти не всплывали детали из прошлой жизни. А потом душа наполнялась болью, и отзывалась слезами, которые трудно было спрятать. Она и не прятала. Рыдала в голос, закрывшись в ванной, стоя под душем. Когда Билл был дома, он стучал в дверь и кричал: “Дорогая, воду нужно экономить, ты и так чистенькая, как розовая хрюшечка”, – громко ржал над своей шуткой.

“Мамочка, ты опять грустная? “ – это уже подросший Дэнчик вопрошал, внимательно глядя на нее своими шоколадно-карими, такими родными глазами. Любимый!

А что случилось тогда, в том далеком июне?

На календаре цифра двадцать пять и ей тогда тоже исполнилось двадцать пять! Казалось бы, необыкновенный день… А она, опухшая от слез. С искусанными губами от горьких мыслей и оглушительного одиночества. И нет рядом никого с кем бы она хотела прожить этот день. Нет! Себе лгать, еще больнее жечь душу. Был, есть тот, с кем она не расставалась в мыслях ни на секунду. Но он… он не хотел ее любви.

В тот день она долго бродила по городу. Устала. Пришла на площадь Искусств и села лицом к памятнику Пушкину. Смотрела на кудрявую голову поэта, на энергичную фигуру, а видела другого человека.

– Пушкин любила ты? – произнес кто-то рядом на ломаном русском языке.

Она поднялась, не желая ни с кем разговаривать.

– Прости мой язык, я из Америки.

– Из Америки? – переспросила, уж очень забавно прозвучало это среди русского июньского дня.

– Да. Меня зовут Билл. Работал в Москве. Здесь выходной.

Она опять села на скамейку. Мужчина улыбнулся. Загорелое лицо. Глаза голубые, с веселыми искорками. Зубы белые, один к одному. И пахло от него каким-то хвойным ароматом. Позже она узнала, это был шампунь от перхоти.

– А как зовут прекрасную леди?

– Меня? – она зажмурилась, словно входила в холодные воды. – Ой, – отчего-то вздрогнула, а потом неожиданно для себя самой выпалила. – Меня зовут Джун.

– У нас так называют девочек, которые родились в июне.

– У нас тоже. Джун. Июнь. И у меня сегодня день рождения!

– Так я и есть твой главный подарок! – он громко засмеялся. – Пойдем праздновать.

Они пошли в кафе. Он взял ее за руку.

– Худая рука. Кости чувствую. Будем кушать, – его акцент тогда даже показался милым.

В кафе официантка, раскосая брюнетка со сверкающей брошью на красной кофте, плотно обтягивающей пышную грудь, как-то недобро взглянула на вошедшую парочку. Но, услышав акцент Билла, вдруг заулыбалась, почти пропела.

– Что, господин, желает?

Через несколько минут стол был заставлен мисочками, тарелками, фужерами.

– Джун дорогая! – кричал Билл на все кафе – Happy Birthday to you!

Ей было неловко. А он, словно упивался вниманием окружающих. И угощал всех шампанским.

После кафе она пошла провожать его на вокзал. Сама не помнила, как и почему оказалась в купе. Американская фирма забронировала все четыре места для своего сотрудника. Она только приложила голову к подушке и тут же заснула. Видимо, сказалось все, – стресс последних дней, горькие слезы и градусы алкоголя. Коварное французское шампанское! Утром проснулась в Москве и окунулась в еще большее отчаянье. Как так? Что с ней происходит?

Как только вышли на перрон, она тут же побежала в сторону вокзала, чтобы купить билет на обратный поезд в Санкт-Петербург.

– Нет, я тебя никуда не отпущу! – Билл крепко обнял ее. – Ты моя русская матрешка, сувенир. Я тебя в Америку привезу, – он засмеялся. Обожал он свои шутки-прибаутки.

А она ощущала себя стоящей не краю пропасти. Прыгать вниз, взлететь наверх или уныло тащиться назад. Никто нигде не ждал ее.

Была ни была…

Через две недели они вместе летели в Майами.

Глава 4

– Вероника Валерьевна, вызывали? – в дверях стояла официантка Ниночка. Легкомысленные светлые кудряшки, голубые глазки, как у ангела. Ресницы до бровей намазюканы. Талия лаковым пояском перетянута. На ногах ажурные колготки, туфли с золотым бантиком. А юбка, еще сантиметр и попа выпадет наружу. Хороша, сучка!

– Да, я тебя, неблагодарная девка, вызывала! – рявкнула Вероника. Поднялась из-за стола, высокая, большегрудая. Под гипюровой голубой кофтой, в тон кружевная комбинация. Юбка – синий бостон, чуть ниже колен, как и положено женщине-руководительнице. Туфли на тяжелом каблуке она сняла, пока за столом сидела. Поэтому мягко, как кошка, подскочила к Ниночке и со всего размаха залепила пощечину. Нина приложила руку к щеке.