Татьяна Демакова – Балерина (страница 2)
Этот интернат был уже четвертым в короткой Веркиной жизни. Здесь еще ничего, ну ворчит толстая, понятно, домой хочет побольше продуктов уволочь. А уж в других что было? Ее дружка Алешку почти до смерти избил воспитатель, когда пацан отказался воспитательские ботинки чистить. Книжек начитался и вдруг выпалил в рыхлое, серое лицо.
– Я тебе не раб! Я – гражданин, а ты, ты – бегемот.
Ох, и досталось Алешке-дурачку! Потом в изоляторе три дня лежал весь в синяках. Но и Бегемот пропал. Ребята говорили, что кто из старших ему на темной улице башку проломил.
Да что взрослые? Сами пацаны друг друга колотили смертным боем. Девчонки волосы у подружек вырывали, кусались и царапались как злобные кошки.
Верка научилась язык за зубами держать, ни вашим, ни нашим. Ни с кем не дружила, и практически не разговаривала. Угрюмая молчунья.
Фамилия Кнопкина безобразно ей не подходила. Была она каланчой. Худая и нескладная. Но Кнопкой ее звали. Поначалу она злилась, а потом привыкла. Все лучше, чем Грыжа, как Тамарка Грыжухина или Босяк, как Витька Босяковский.
Ох, как не любила она вспоминать те денечки. Ни одного светлого часа не было. Все время голодно, холодно и невыносимо тоскливо. Вроде бы вокруг суета, кто-то бегает, говорит, а все равно внутри чувство одинокого волчонка в лесу. Повыть бы на луну…
После седьмого класса, Верка ни минуты не раздумывая, пошла в кулинарное училище. Там в общежитии с Катюхой познакомилась. Их железные кровати тумбочка разделяла. У Катюхи в деревне маманя, бабка, три брата. “Так я мечтала о жизни городской, у меня с пяти лет от пахоты спина ноет”…
Бывало долгими вечерами лежали они в комнате и мечтали. А что еще делать? Денег нет, куда-то пойти, в желудке пусто. А говорить начнешь, вроде и отпускает.
Через год Верка раздатчицей встала в заводской столовке. Вот уж тогда отъелась! Но хоть бы один грамм жира к костям прилип. Как была худой жердью, так и осталась. А еще власть свою почувствовала. Понравилось! Кому две плошки супа плеснет, кому кусок мяса выудит. Их завод был какой-то секретный, так что продукты были. Но с собой не вынесешь ни куска. Так тщательно охранка ощупывала, любую крошку отбирали. Жадные дуры толкали себе куски между ног, да бесполезно. Находили, стыдили, выгоняли. Верка настропалилась за четыре часа так в брюхо напихать, что потом до ночи на еду смотреть не могла.
Зарплата была совсем маленькой. Но умудрялась и чулочки себе купить, и помаду. В заводском общежитии они по субботам крутили радиолу и танцевали.
А потом столовку закрыли.
* * *
– Айда в госпиталь работать, – это Шура Иванова предложила, – там к зарплате паек продовольственный дают. А пациентики, мужички военные, такие славные встречаются… Жизнь-то одна!
И то правда! Весной сирень за оврагом расцвела и голову своим запахом дурманила. А еще раньше черемуха такие душистые кренделя в воздух выкидывала.
По Веркиным понятиям, Шура старая, сколько ей, лет сорок будет? А все туда же “пациентики – мужички!” Кто же на нее позарится?
Непонятно, почему Шура из девчоночьной толпы Верку выделила, и к себе позвала жить. В свою мазанку, иначе ее ветхий домишко и не назовешь. Когда-то здесь она жила с отцом и братом. Мужики укатили куда-то на заработки и пропали. Одной стало невесело Шуре жить, да и страшновато. Верку она по столовой помнила. Понравилось, как жадно девка ела. “Кто хорошо ест, тот хорошо работает!” Да, враки все это! Работать Верка не любила и не хотела.
А чего хотела, сама не знала!
К Шуре на огонек все время выздоравливающие из госпиталя мужички захаживали. “Я их всех жалею. Хоть без руки, хоть без глаза, он же живой. Пусть теплой женщиной насладится!”
Гости в долгу не оставались. За ласковое Шурино гостеприимство расплачивались щедро. В доме не переводились тушенка, вяленая рыба, хрустящие галеты.
Верка, бывало, посидит за накрытым столом, от души поест, могла и рюмашку домашней настойки пропустить, да и в свой закуток тихо исчезнет. Спала она всегда крепко. Шурины “ахи и охи” не донимали.
Однажды зимним утром, когда Верка шла мимо заводской проходной, Сашка-дружинник, сдвинув белесые бровки, грозно произнес.
– Кнопкина, завтра-послезавтра ваш с Шуркой бордель атаковать будем. В горком сигнал поступил…
Верка развернулась и понеслась к Шуриному дому.
Шура все еще спала после ночной попойки и любви. Верка тихонько прокралась в свой закуток. Запихнула в клеенчатую сумку несколько одежек, прихватила нарядную шелковую блузку Шуры. Порылась в комоде, нашла несколько смятых купюр.
Шура храпела.
До железнодорожной станции Верку подбросил Коля-хромой. Повезло! Он ехал встречать какого-то нового начальника.
Вот уж чего не ожидала Верка, так это огромной толпы в зале ожидания. Не было билетов на две недели вперед. Люди жили здесь. Спали на полу, ели тут же. Цыганский табор!
Где-то вдалеке засвистел, загудел электровоз. Верка выбежала на перрон.
– Опять ты здесь, Кнопка! – Колька скрипел сапогами по заснеженному перрону. – Мне нужно быть возле третьего вагона, – он деловито прикидывал расстояние.
– С прибытием, Виктор Петрович! – Колька заискивающе ощерился навстречу высокому седому человеку в черном драповом пальто.
– Вещи в вагоне, – седой произнес, почти не разжимая губ.
Колька стал подниматься по ступеням, Верка за ним.
Он, озабоченный серьезным заданием, даже и не заметил ее. Пыхтел, стаскивая со второй полки два огромных кожаных чемодана. Потом застрял в дверях.
– Ну ты, поживее! – прикрикнул дядька в форменной тужурке. Колька засуетился. Почти упал на чемоданы, которые старательно выгружал, словно они были из стекла.
Поезд тронулся.
Верка сидела в купе, откуда вышел седой. И пыталась понять, почему же здесь пусто, а там люди на полу спят? Часа два прошло. Она сидела и все в окно глазела. Интересно! Никогда до этого на поезде не ездила.
Потом в туалет захотела. Тихонько дверь приоткрыла. Носом потянула. Откуда горшком несет? Крадучись, пошла на запах.
Тут он ее и увидел.
– Эй, ты откуда здесь нарисовалась?
– Да я, да вот, – она ноги сжала, – ой, обоссусь сейчас!
Фу, хорошо-то как стало!
– Ну, рассказывай, как ты в моем вагоне, который только для о-очень больших людей, оказалась?
Дядька не выглядел свирепым. Она соврала, не моргнув.
– У меня мамка заболела. Братишки одни в доме, скотина ревет, не кормлена, – что-то еще городила. Откуда слова брались?
– Ну-ну, – он ухмыльнулся. – Болтаешь знатно, пойдем чаем напою. У меня и сахар кусковой есть, – произнес гордо, словно лакомства заморские предлагал.
Чаю напились, а потом и случилась эта дребедень. Навалился он на нее, рейтузы стянул. Кавалер могильный, чтоб ты провалился! То слюняво плакался о том, как в дороге скучает по женушке и детям. А сам… Все они мужики – козлы!
До крови тогда Верка губы искусала. Задушить бы этого урода!
Поезд стал замедлять ход.
– Сиди здесь тихо. Нам до конечной еще три дня телемкаться. Вот уж напьемся чаю! – не то заржал, не то захрюкал.
Верка от ненависти чуть не задохнулась. Чаи гонять! Уже горько и противно она знала, на что намекал старый вонючий кобель.
Накинула свое куцее пальтецо и юркнула в тамбур. Только поезд притормозил, спрыгнула на снег, упала, почти через голову перевернулась. В спине что-то хрустнуло, в ушах зазвенело, но вскочила и побежала, не разбирая дороги.
– Эй, девка, ты куда? – кричал дядька. -
Куда, куда, если бы она знала? Хорошо хоть, что деньги и паспорт за подкладкой спрятаны и булавкой сколоты.
Станционная избушка была под самые окна занесена снегом. Ой, замерзла, сил нет. Ноги в ботинках, как деревяшки. Лицо, словно коркой ледяной покрылось.
Неужели, правда, там в избушке кто-то есть! Она толкнула дверь, теплом повеяло. Яркая лампочка под деревянным потолком. На скамейке у стены тетка дремлет что-ли, глаза прикрыты, руки в меховой муфте прячутся. Верка перевела дух, да и присела рядом.
Тетка тихо спросила.
– Ты с поезда прыгнула?
А у Верки еще от холода зуб на зуб не попадает. Да, еще, как на лавку шлепнулась, боль между ног обожгла. Ох и натер, старый кобелина!
Неожиданно для себя она всхлипнула.
– Вот беда какая! Сегодня и молодые, и старые, все настрадались и плачут. Не бойся, не обижу. Пошли ко мне, хоть отогреешься немножко. Я – Вера Буйновская.
– И я Вера тоже, – пропищала в ответ.
Тропинка, протоптанная в снегу, привела к бараку. Ничего не удивляло Верку, ни заколоченные досками окна, ни почти пустая комната. Очень хотелось есть. И глаза от усталости слипались.
Хозяйка супом грибным накормила. Про себя что-то рассказывала. Плохо Верка поняла судьбу семьи Буйновских. Вроде, как муж пошел на войну, потом пропал. Веру Алексеевну почему-то назвали женой предателя и сослали в Сибирь. Вот теперь она “ожидающая”. Чуда ожидающая. А “чудо” – это какая-то бумажка о том, что можно вернуться в Ленинград.
Не интересно все это Верке. После сладкого чая ее повело и сморило. Спать!