Татьяна Демакова – Балерина (страница 1)
Татьяна Демакова
Балерина
Пролог
Неужели это последняя осень?
Также будут стыть в небе облака, трепетать и шуршать листья, благоухать цветущие поляны – все будет, как всегда, а его, его не будет…
– Ну, батенька, вы человек взрослый, да и лукавить я не привык, месяца три еще поживете, – доктор, смуглый и сморщенный, как грецкий орех, улыбался. – Случаются, конечно, в нашей жизни чудеса, но советую подготовиться. А что вы думаете? Это только говорят, что человек приходит голым и уходит голым. Чушь! Приходит-то он действительно, не имея ничего. А уходит…
Приведите в порядок все документы, вещи. Не желаете же вы, чтобы ваши родственники передрались сразу же после поминок!
М-да… Давид сидел оглушенный. Его совсем не раздражала улыбка эскулапа, как не затрагивал воркующий голос.
– Спасибо за совет, – он медленно поднялся с клеенчатого стула и направился к плохо покрашенной белой двери.
– Вы забыли все результаты анализов! Там и заключения хороших специалистов, – маленький доктор семенил следом.
– Зачем мне это? – Давид усмехнулся. – Сохраните для студентов или выбросьте все в урну.
– Ну вы же образованный человек и должны понимать, что все это опять же необходимо вашим родственникам. Зачем им потом гадать, по клиникам с вопросами бегать, живые люди уж очень любопытны. Особенно, когда смерти касается. Что, как, почему? Боятся, все боятся…
– Я вам все в специальном конверте по почте пошлю, – раздалось уже за дверью.
Лучше ничего не знать, что будет завтра, через день или десять лет. Жить и жить. Неожиданно вспомнился случай, когда они с приятелями гуляли по Невскому и откуда-то из подворотни вышла, бренча браслетами, сверкая угольными глазами, старая цыганка.
– Не торопись, малчики! Давай скажу, что завтра ждет. Рубля мне твоего не надо, судьбу скажу честно…
Давид притормозил шаг, а дружок Пашка цыкнул на тетку сердито и оттащил его от цыганской юбки. Через три дня Пашка погиб на автостраде. Кто знает? Может быть, послушал бы цыганские предсказания и не сел бы в тот хмурый день за руль…
Вот он? Зачем пошел в эту клинику? Кто подтолкнул его?
А никто!
Он, который никогда не жаловался на здоровье, легко пробегал по километру каждый день, с удовольствием употреблял овощи и всякие витаминные штучки и вдруг решил пройти профилактический осмотр. В-прочем, не вдруг, а как и положено, по всем заветам докторов.
Вот и прошел.
И анализы сдавал в несколько этапов.
Не может быть! Это ошибка! Это все не про него.
Сердце буквально замирало перед вторым и третьим тестами. Ну, ошибитесь, прошу вас, доктор! Ну, медсестрица, окажись ты влюбленной, рассеянной и глупой, перепутай все бумажки, а потом растерянно, с детской виноватой улыбкой произнеси:
“Я извиняюсь, очень извиняюсь, ну вот немного ошиблась. Это вовсе не ваши анализы, тут фамилия другая…”
И простится первоначальный шок, потому, как новая радость от чужой ошибки захлестнет все! И вся кутерьма покажется сущим пустяком и мелочью. Жить!
А что же получается? Больное человеческое тело, как трухлявое дерево. Вроде весной зеленью кучерявится, осенью позолотой поблескивает, а потом вдруг раз и падает даже от легкого ветерка.
Досады не было ни на доктора, ни на четвертую стадию, ни на себя – дескать, как просмотрел, не заметил… А что замечать-то? Дышится легко, обоняние вроде тоже не отшибло. Но улыбаться не хочется!
Неужели это – последняя осень?
Давид брел по парку. Взгляд вдруг стал острым, жадным до деталей. Так, наверное, настоящие художники замечают многообразие форм и фейерверк оттенков света и красок.
А звуки, раньше раздражающие, неожиданно зазвучали ласковой музыкой. Где-то заплакал ребенок, гавкнула собака, рядом проходящий мужик запнулся и в сердцах матюгнулся.
А запахи! Где-то жгли костры из листьев, где-то жарили шашлыки. Старушка в меховом жилетике пахла нафталином и какими-то духами из прошлого.
Жизнь продолжалась…
В своей парадной, он, изменив своей многолетней привычке, не проверил содержимое почтового ящика. Писем уже давно ни от кого не ожидал, все в интернете сегодня. Газет никаких не выписывал. А что еще? Счета, назойливые рекламки? Гори все синим пламенем!
Не снимая плаща, прошел в комнату, открыл барную полку. Бутылки разных калибров и цветом. Он никогда не злоупотреблял, гостей не приглашал, вот и скопилось. Причем ни одну не покупал. Подарки.
Господи! Кто бы посмотрел на меня? Он даже не удосужился взять фужер. Пыльный, протирать долго. Свинтил пробку и прямо из горлышка бутылки отхлебнул несколько глотков коньяка.
И отпустило. Он вздохнул. Не торопясь, вернулся в прихожую, снял плащ, туфли. Постоял у зеркала. Что же теперь каждую минуту считать? Ухмыльнулся. Но никто же не знает точной даты. Поэтому нужно, ведь прав был, черт возьми, коротышка-эскулап, привести в порядок все дела.
На письменном столе давно уже не было ни бумаги, ни ручки. Только компьютер и принтер. И опять он изменил своей многолетней привычке, не щелкнул “мышкой”, чтобы пробежать по лабиринту новостей. Да шут с ними!
Долго искал блокнот. Открыл чистую страницу.
С чего начать или с кого?
Глава 1
– Вот какой светлый девочка родился! – врач-азиат произнес смачно, нисколько не стесняясь своего акцента. – Цветочек белий. Ромашка будто. Посмотри, мама!
Он поднес к лицу Веры маленькое скрюченное тельце.
– Мольчит, партизан, – он хлопнул по миниатюрной попке. – А ну, говори нам сюда…
Новорожденная молчала. Хотя ротик приоткрыла на мгновение, но в следующую минуту словно передумала слушаться команды.
– Не хочешь, да? Нет, надо, надо покричать, – врач даже потряс ребенка.
И тут раздался писк, нежный и пронзительно-гармоничный. Словно девочка не заплакала, а запела.
Азиат оторопел, потом засмеялся.
– Артистка будешь, дорогая!
Вера зажмурилась. Не хотела она видеть ни новорожденную, ни доктора, да и вообще весь белый свет ей был не мил. Зубами заскрипела, застонала.
– Ну, теперь уж и не так больно, – смуглолицый доктор взял Верино запястье, проверяя пульс. – Сейчас подштопаем, подмажем и будешь опять, как молодая.
– Да она вроде и так не старая, – подала голос медсестра. Худая старуха с проворной бережностью протирала ручки и ножки ребенка. – Двадцать лет будет ли? – сказала так, словно Веры здесь не было.
Убегу! Ночи дождусь и смотаюсь отсюда, – Вера зажмурилась, представляя, как легко будет без ноши, которую тащила долгие девять месяцев. – Хорошо, что фамилию наврала. Никогда не найдут. А она уже завтра вскочит на любой поезд, и прощайте таежные дали!
– Мамочки, подъем! – вчерашняя старуха вкатила в палату тележку с тарелками. – Кашу вам наварили, чтобы молока у вас было побольше. А позже и деток ваших доставлю…
– Я пить хочу, можно мне два чая, – толстуха, чья койка стояла рядом с окном, протянула эмалированную зеленую кружку.
Проспала! – Вера терла глаза. – Какая невезуха! Ведь все заранее приготовила. Документы в конвертике, и деньги, свернутые в гармошку, и в сумочке даже губная помада есть. Пусть тронутая, не новая, но цвет морковный, такой свежий. И она с такими губками-огоньками уж очень хорошенькая! Ууу, завыть бы в голос!
– Ну как дела, Верунчик? Что-то ты смурная с лица, спала крепко? Твоя Лилия очень беспокоилась ночью, – старуха протянула Вере миску с манной кашей.
– А почему Лилия? – вяло поинтересовалась Верка.
– Да она вся такая беленькая, жилочки просвечиваются. Ты вроде брюнетистая, – старуха бесцеремонно уставилась на Веру. – Муж-то есть?
– А как же! – гордо вскинула головой.
“Ну, сегодня уж точно убегу. Тоже мне, следователь ядреный! Вопросы задает. Уже и имя придумала. Лилия! Деревня, сразу видно. А, может быть, я девку Луизой назову, на французский манер”.
Сердитые мысли проскочили в голове, как скорый поезд. Шумно и без следа.
Каша была водянистой, но сверху плавились желтые капли
непонятного масла.
* * *
Суббота и воскресенье были самыми тоскливыми днями в интернате. Детей, у которых были родители или какие-нибудь захудалые родственники, забирали по домам. В пустых спальнях коротали время только круглые сироты. Дурацкое слово какое! А что может быть сирота квадратная или треугольная?
– Кнопкина, хватит жрать-то, пузо лопнет, – повариха Тимофеевна необъятных размеров баба, отчего-то люто ненавидела интернатскую ребятню. Она обзывала их “недоделанными подкидышами”, могла и оплеухой наградить. А кому пожалуешься?