Татьяна Дагович – Продолжая движение поездов (страница 29)
Мороженое плавало в пластмассовых вазочках с подпалинами. В мороженом плавали кристаллики замерзшей воды. Им это нравилось. Как в детстве, когда, тайком от родителей, в таких же местах, зимой, они быстро-быстро глотали мороженое, чтобы заболеть вместе и валяться, читать книги вместе.
– У вас есть пепельницы? – спросила Ленка у продавщицы.
Катя поморщилась, ей надоел вкус дыма во рту, ей хотелось быть как ребенок с мороженым. Ей не нравилось, что Ленка столько курит. Промолчала.
– У нас не курят, – отрезала продавщица.
Стучало. Увлекательно стучали сердца, ложечка – о вазочку, а зубы – в ознобе, и в такт стучали каблуки домохозяек, зашедших купить хлеба, и часы на стене, и костяшки негнущихся пальцев, и градины за окном, и веки – смыкаясь и размыкаясь.
Влажный холод проникал к костному мозгу, они расслабились, позволяя себе мерзнуть; сумрак летал вокруг сгустками, кому-то в стакан лили разбавленный томатный сок, небольшая группа не связанных между собою людей зашла укрыться от града, женщину передернуло при виде таракана, ползущего по пирожному, а потом у нее начался приступ и она упала, но им было слишком спокойно, а в ушах слишком гудело, так что они не заметили, как и остальные.
Позже они сорвались с мест, пошли в серый город, под осадки.
По скользким улицам, вечно за угол или в переулок, где грудами – мусор; под арку и снова на улицу, заходя по пути в магазины, в которых зрачок не ловит ничего, кроме теплого желтого света, стекла. Где сладкий гомон. Громко смеялись нелепым мужским трусам, зеленой футболке за 199 долларов, не стесняясь грустных враждебных продавщиц. Покупали мягкие от жира пирожки у бабульки. Не размыкая рук, как идущие на первую линейку первоклассницы. Промочили ноги. Им было хорошо говорить.
Домой вернулись продрогшие, мокрые волосы – как змеи, с них текла вода.
– Тепло…
– Да, ух, да, тепло, полезли под одеяло.
– Полезли, кстати, ты намекала, у тебя что-то выпить есть, сейчас самое время.
– Есть водка, половина, нет, здесь даже больше, есть сок, можно смешивать, можно нет.
На раскладном диване, который Катя еще никогда не видела сложенным (Ленка с Игорем вечно валялись на нем и не стесняясь целовались), они вдвоем спрятались в одеяле, съежились, дрожа, но не выпуская стаканов с разбавленной водкой из рук.
– За усталость, – шепнула Ленка.
– За усталость.
Включили телек. Стаканы наполнили заново.
– Ребенков нам надо, вот что. И тебе, и мне. А то загнием мы… Сгнием… Только от кого бы? У тебя, правда, этот, Вадим… Но от него не рожай, он не подходит.
– Куда тебе! Ребенков еще. Ты пей, пей. За нас с тобой. И мне куда. Пожить надо сначала. Выдумала… Ребенков.
– Я о жизни говорю! Сама говорила – нам двадцать один год. Это, скоро. Только их кормить надо, этих детей, – зевнула, глотнула. – Почему бы не жить просто… Не есть… Не хотеть… Жить лучше не получается, почему бы не жить просто… Жить не получается. А второй раз я не смогу…
– Ты что, рехнулась, блядь, идиотка!!! Второй раз! Вообще съехала? Как ты можешь даже так думать, как ты можешь мне говорить! У меня голова раскалывается от этого, мне плохо станет! …Я только забыла, у меня только настроение исправилось… Ты нужна, неужели ты не понимаешь?
– Уже и тебе плохо. Да перестань ты каналы менять, оставь хоть один! Любой! Брось пульт! – она выхватила у Кати пульт, засунула под одеяло, откинулась назад, и глаза опять стали глубже, чем нужно. – Стакан бери, давай. Давай, за остальных. Про Натку Соловей знаешь?
– Да, она замуж вышла.
– Устаревшие сведения, разбежались уже.
– Да ты что?
– Родила и развелась. А я все равно ей завидую. Свадьба, цветы… ты подумай… дитя… Ну а потом уже, это такое дело. Я думаю, так даже лучше – замужем побыть и развестись. Ребенок есть, и никто над душой не висит.
– Да уж, лучше не придумаешь. Как твоя маман? – поздно прикусила язык. Но Ленка восприняла нормально.
– Моя матушка просто идиотка, мы бы все то время могли быть счастливы с ней, если бы она не была такой прибабацаной, а денег нам хватало… Смотри, кино! Давай смотреть это кино? Ой… – она потеплее укуталась. – Хо-холодина.
– Ничего не холодно, – причитала Катя, добавляя в стаканы по глотку сока и встряхивая их. – У тебя здесь хорошо и уютно, просто здорово.
– Я знаю, знаю.
Они досмотрели фильм до конца, в конце рыдали с завываниями и антистрофами, как в греческом театре, но вдруг увидели, что на улице стемнело и валит тяжелый настоящий снег, розоватый в свете фонарей, и на часах десять минут шестого. Ленка заорала трезвым и бесслезным голосом:
– Мать вашу, Кать, мне на работу!
Они одновременно посмотрели на пустую бутылку из-под водки. Ленка хмыкнула:
– А я в таком виде!
– Ты должна поесть, – Катя говорила так, как когда-нибудь будет говорить ребенку. Своему.
– Там еще есть немножко сока? Господи… Пойду душ приму, хоть чуть-чуть очухаюсь.
Катя зажала уши, когда услышала крик из ванной и сквозь ладони – заглушенный собственный крик. Дрожа, засмеялась над собой, ясно же, это просто холодная вода, Ленка протрезвляется – и правильно делает. Хоть бы с ней ничего не случилось в дороге.
Ленка вышла совершенно мокрая, но замотанная в полотенце. Она принялась быстро, как попало, одеваться, из-за дивана вытянула скрученные трубочками несвежие колготки, натянула еще влажные после прогулки джинсы и другой свитер. Ни майки, ни лифчика.
– Кран открыла… Думаю: это кипяток хлещет, а это холодная такая. Ух, лед. Катюш, поставишь чайник, я что-то совсем опаздываю уже, там термос голубой, ну серенький такой, потому что я совсем не успеваю.
– Расслабься, сейчас заварю я чай. Куда летишь так.
Ленка так и не поела, ушла. Сначала Катя слушала, как глохнут шаги в лестничных пролетах, и блеклыми вспышками в сознании – последнее Ленкино движение перед уходом: натягивает ботинок на вторую ногу и почти на ходу шнурует, смотрит сквозь волосы, говорит и улыбается, но голос уже исчез, когда она ушла, а изображение осталось на радужках, вопросом или задачей, которую нужно решить.
Когда удаляющийся цокот каблуков завершился хлопком подъездной двери, Катя подошла к окну. Проследила за семенящей темной фигуркой, искривленной волнами ветра со снегом, пока та не скрылась в арке. Прижалась лбом к черному холодному стеклу, и показалось, что ее отбросило назад порывом ветра. Слишком тихо. Она сто раз ночевала здесь, но не одна, а Ленка с Игорем болтали, кажется, даже во сне. Она вспомнила Игоря, но почему-то не чувствовала больше злости. Наоборот, его было жаль. Узнал он или нет?
Глухая пустота спустилась под ребра, а снаружи – ноябрь, метель, шум. Страшно шевелиться. Страшно издать звук. Алкоголь растаял в организме, как снег, брошенный в воду. Она настороженна. Слишком трезвая. Она, впервые с того момента, как увидела Ленку через вагонное стекло, остро чувствует себя самой собой. И ей кажутся отвратительно фальшивыми все эти слова: «я тебя люблю по-другому», «ты мне очень нужна», «они нас не достойны», мысли и сигаретки.
Пудель бежит к подъезду сквозь снег, натягивает поводок. На подоконнике зеленая тетрадь с надписью BEVERLY HILLS 90210, которую Ленка сунула перед уходом. Ее стихи. «Можешь просмотреть, если скучно будет. Последние». Пора бы ей уже совсем последние написать. И не маяться этим больше.
Катя до сих пор не умывалась с поезда, даже рук не мыла, хотя Ленка ей говорила, но Ленка сделала вид, что не заметила, что она избегает заходить в ванную. Очень хотелось есть, но есть было бы нечестно по отношению к Ленке. Вот принять душ – это будет на все сто процентов честно. Там. Катя выключила свет во всей квартире, включила в ванной. Разделась, не отрывая пристального взгляда от отражения в большом щербатом зеркале. Между бровей застыли две морщинки. Распустила волосы. На облупленной батарее сохли трусики. Мочалка и мыло лежали под зеркалом. Катя вспомнила, что оставила свою зубную щетку в сумке. Теперь поздно. Так же раздевалась Ленка тогда. Так же безмятежно. Зачем Ленка раздевалась, если все равно? Может, она еще зубы почистила перед? Наверняка почистила.
Поставила босую ступню в ванну. Холодная эмаль. Повернула краник. Брызнула вода.
Одно дело – в истерике полоснуть лезвием по венам, другое – резать их ножом, которым режешь хлеб или курицу, распарывать жилы так же, как распарываешь их курице, собираясь зажарить. Что-то в этом… Не сходится, как у полицейского в детективе. Жаль, что не будет разгадки, доказывающей невиновность подозреваемой.
Катя не пыталась вырваться из оцепенения, она медленно намыливала волосы вонючим шампунем, терлась мочалкой, оставляя красные следы на распаренной коже. Это необходимо – вымыться здесь: то ли смыть с себя что-то, то ли убедить кого-то, что здесь можно просто мыться, потому что ничего не было.
Пока по ней стекала горячая вода, за бетонными стенами летел холодный снег, снег до самого Ленкиного киоска. Там снег бьется в тонкие стены металлической коробки, хочет достать, но внутри коробки холодно и безветренно, покой. Маленькая коробочка света с пестрыми этикетками в ревущем море метели. Если только не опрокинет киоск… Снег. Связь. Снег – это Новый год, это счастье и шампанское, это их с Ленкой встреча.
Закрутив кран, хотела вытереться, но не успела до того, как увидела коричневое запекшееся пятнышко, ведь знала заранее, что увидит это пятнышко, знала, потому боялась заходить. На самом краешке, там, где пожелтевшая эмаль заворачивается, в тени от подвешенной клеенки. Никто не думал, что и туда брызнуло. Его не заметили, не смыли, и вода не доставала туда, когда был включен душ. Разумеется, ванна была тщательно вымыта после того: сама Ленка, с перебинтованными руками, в перчатках, самым едким моющим средством, под нос себе бубня слова психиатра, который решил, что она вменяема. Или подсчитывая заработанное за прошлый месяц продажей жвачек.