Татьяна Дагович – Продолжая движение поездов (страница 31)

– Поднимайся уже, завтракать. Сейчас чашка крепкого кофе горячего… но зато – красота: деревья обледенели, как мухи в хрустале, и звенят под ветром. В жизни такого не видела, сейчас согреюсь, пойдем гулять. Ну и гололедище, двадцать кэмэ в час максимум ехали. Весело, блин, и снегу сверху навалило.

Щеки, уши, пальцы у Ленки были ярко-красные. Катя проснулась бледная. На щеке полоска от смявшейся наволочки. Волосы торчком. Они снова пили чай на кухне (откуда здесь быть кофе?), но сегодня все было лучше, чем вчера.

И снег был твердый, крепкий; синий свет от него попадал к ним через окно, предметы окрашивались нежно-синим.

Цвет, свет, сонливость и бессонная радость – сплеталось в узор.

– Хорошо, сегодня суббота! – сказала Лена, вытягивая на столе обветренные пальцы. – Представляешь, в будний бы так припорошило – пасочки! Боже, как классно дома.

В белом дыму Ленкиной сигареты отражался синий свет.

Придумывали сочинение на французском – в понедельник первая пара у завкафедрой, поездками и простудами не отмажешься, сорри, Ленусик, надо, но мы это будем делать вместе, да? «Si j’habitais à Paris», будем писать «nous habitions»[4], пусть подавится, старая грымза, я знаю, что ты не знаешь, ты придумай, я переведу, придумываешь ты лучше – переводила на ходу, как попало, давясь хохотом.

– Мы бы жили в большой квартире, вместе. Мы были бы самыми знаменитыми лесбиянками Парижа. Ты бы ходила всегда в зеленом, такого цвета, ты знаешь, темнее и насыщеннее изумрудного, и глуше. Я – в черном. Ты писала бы стихи и пьесы, я играла бы в театре.

– Не так резво… Я забыла, как пишется… а, фиг с ним!

– Мы ходили бы на премьеры в длинных платьях и непременно в обнимку – для эпатажа, в зубах сигареты, на головах кепки. Мы бы пользовались одними духами на двоих, бешено дорогими, и поэтому нас путали бы французы, у них же все по запаху. А, все равно, мы б всегда были вместе, где одна – там другая. Мы б то закрашивали веки черным, то вообще без косметики, но никаких пластических операций, и волос бы не красили. Ели б мало, в основном дорогие водоросли, но пили бы шампанское всех существующих сортов. Только шампанское, больше ничего, ни портвейна. Ни водки.

– Ни самогона!

– Ну разве иногда, в небольших количествах. И фото, где мы обнимаем друг дружку за талию, свободными руками держим по бокалу, обошло бы все обложки… Мы бы были постоянно пьяны, деньги раздавали бы клошарам. После премьер ехали стоя, в маршрутке… то есть в открытой машине, хотела сказать, пели бы «Марсельезу», размахивая париками, разбрасывая деньги и блестки. Мы бы завели собаку, ту дворнягу обшарпанную, потом выкрасили ей шерсть.

– Сделали химию, чтоб выдавать за редкую породу. Но почему париками?

– И покрыли бы блестками.

– А миска у нее всегда была бы до краев полна шампанским. Она бы привыкла.

– Еще по нам подыхали бы парижские мужики, но мы бы хранили верность друг другу.

– От такой жизни мы бы быстро состарились, сморщились и обнищали, о нас бы забыли все, кроме некоторых верных поклонников, которые оплатят наше пребывание в богадельне… то есть приличном доме престарелых.

– Мы бы стали такими мелкими худыми старушками… с пучками седых волос… морщинками аккуратненькими, светлыми. Мы бы ходили под руку, во второй – костыль, да, гуляли бы по саду, сидели на ажурных лавочках, а по субботам сидели бы в джакузи. Мы бы щурились мокрыми глазами на солнце, так показывают старушек в импортных богадельнях в кино, дура! Не смешно. И травка зеленая везде, собачки, птички.

– Убегали бы от озабоченных старичков.

– Конечно, мы б так ни разу не изменили друг другу. Я растаяла и спать захотела, в тепле.

– Ну идем, ляжешь спать.

– А ты?

– А я рядом посижу. Ты Париж по телеку видела?

– Не-а.

Катя запнулась – вспомнила, что не писала Ленке, как в прошлом году ездила во Францию от универа. У Ленки какая-то драма была, не хотелось на этом фоне Парижем хвастаться. Да и чем хвастаться, тот же дождь, что везде.

– Тем лучше, пусть тебе приснится такой, самый лучший. Слушай, может, это как в фантастике: есть другое измерение, и там мы живем в Париже.

– Нет, я не настолько соня, Катюш, ты приехала, а я, что ли, дрыхнуть буду? И так пришлось на всю ночь уйти. Я теперь лучше до понедельника вообще спать не буду.

Ленка заснула почти мгновенно, свалилась не раздеваясь на неприбранную постель, глаза закрыла и улетела. Катя осторожно взяла ее за пальцы и перевернула руку ладонью вверх. Рассмотрела. Стало проще. Когда видишь: ну, порез на запястье, но обычная Ленка при нем, это проще. Дышать легче.

А сначала, когда узнала, не могла дышать. Она никому не сказала, даже родителям. Варилось внутри, расползаясь пятнами ужаса, омертвевшими клетками. Жизнь внешне не изменилась: она ходила в университет, в библиотеку, занималась уборкой и сексом, но при этом была онемевшей от страха, как будто дыхательные пути туго стягивал ремень. Вечерами не уходила в свою комнату. Держа стакан ряженки, неподвижно сидела в кресле, ожидая с родителями выпуска новостей. Ждала, когда камеры мельком скользнут по очередным трупам, под профессиональные слова комментатора, и как издалека слышала какие-нибудь мамины «ну и кошмар», все глубже прячась в своем теле, чтобы не угадывать в невидимых лицах мертвых (показывают всегда так, чтобы не видны были лица) своей Ленки.

Ничего. Порезы уже не страшные. Скоро можно будет спокойно говорить «ну и кошмар» и допивать ряженку. Чужое, понарошку, все это на телевидении делается для рекламы.

Ленка лежит, осыпавшаяся тушь вся под глазами, помада стерлась с губ, только контуры рта еще перламутровые. Почти в улыбке. Катя вытащила из-под локтя зеленую тетрадь. «Я хочу быть ангелом».

После обеда гуляли. Мир изменился со вчерашнего дня. Снег еще сыпался, но ветер утих. Белые хлопья спокойно опускались вниз, а если запрокинуть голову, они кажутся серыми, но видна их бесконечность. Всё – дома, столбы, деревья – было покрыто тонким слоем льда, темного, но прозрачного – застыла вчерашняя мокрая жижа.

Но о вчерашнем дне не вспоминали: то, что было вчера сырым, мерзким, безнадежным, застыло в здоровом морозе, стало красивым стеклянным сувениром. Они стали нормальными, здоровыми молодыми девками, у которых вся жизнь впереди. Они играли в снежки, многие играли в снежки. Первый снежный выходной. Все вышли на улицу, повсюду пестрые молодежные компании. Молодые делали вид, что играют в детей, на самом деле с удовольствием играли в снежки. Некоторые лепили снежных баб с младенческим смехом.

Дети тоже сновали повсюду, тоже кидались снежками и лепили баб, но без азарта, точно выполняли положенную работу. Мимо шли на балку семьи с санками. Катя с Ленкой тоже летали там на санках в детстве и пьяном отрочестве.

Людские темные фигуры мелькали в снегу, стоял гомон и особая атмосфера общего празднования, когда легко, без знакомства, обращаются друг к другу, и понимают, о чем идет речь, потому что заражены одной эмоцией, возбуждены одним здоровьем, и отряхиваются одним и тем же жестом от попавших снежных шариков – смеясь. И им это нравилось – перебрасываться парой предложений с посторонними, тоже румяными и улыбающимися: что же обещает гидрометцентр на понедельник, надо же: первый снег, и сухой, и в выходные, это здорово, не в будни, сапоги новые, на меху.

Стемнело, разошлись многие, не все, но все притихли, говорили, а не кричали, и общность распалась. Темнота спрятала людей, показалось, что тихо и пусто.

Стало прекрасно. Фонари роняли свой свет в ледяные оболочки деревьев, и свет преломлялся, раскалывался, бежал, как кровь, по стеклянным венам. Отяжелевшие ветви скрипели под ветром. Ленка поскользнулась на припорошенном льду, и они полетели вместе, потому что держались за руки. Упали, не издав ни звука, хотя в спины больно ударил лед. Светящиеся ветки дрожали наверху; над ветками зависли редкие звезды, не таяли. Всё держались за руки, как родные сестры, и поднимались только чтобы снова поскользнуться и упасть, лежать, ничего не соображая от удара, пытаться подняться, проскальзывая сапогами, на твердый лед, вцепившись пальцами, рассыпая по льду волосы, смех, снег. Небо взлетало и падало звездной чернотой, каждая сбитая шумом снежинка ложилась на место, но многие таяли в их дыхании, в смешной беспомощности, в ядовитой слюне. Небо взлетало и опадало, небо дышало. Или крутилось. Деревья. Деревья. Деревья.

Возвратились в восемь, а тьма – как за полночь. Замерзли, но не тем холодом, что вчера: вчера вернулись домой бледные, сегодня – раскрасневшиеся. Глаза блестели, глубокие, мокрые, со скользящими жесткими тенями под зрачком.

– Морозец! – стучали сапогами, отряхивая снег.

– Кто в ванную первый, греться? Побежали вместе?

Теперь, со вчерашней ночи, когда был стерт последний след, эта ванная комната была признана невиновной. Уплачено. Сейчас они войдут туда вместе, и она окончательно превратится в обычную типовую ванную, отродясь не знавшую ремонта.

У соседей монотонно гудела музыка. Лампы светили во всех помещениях желто. Катя и Ленка забрызгали зеркало, но потом оно запотело. Мыло, растворяя черную тушь, попадало в глаза, визжали от боли. Но когда согрелись, навалилась ватная усталость, они стояли под душем. Тяжелые головы упали на плечи. Глухой шум воды. Влажно и душно, и пахнет детским мылом и детской кожей. В запотевшем зеркале большое море. Замедленные волны.