Татьяна Дагович – Продолжая движение поездов (страница 28)
– Не верю, у тебя ресницы белые.
«Наверняка водила», – крикнула Ленка в ухо сквозь шорох снега. Они заскочили в подкативший трамвай и захохотали на весь вагон, глядя, как медленно разворачивается «бимер», все было серым за покачивающимися грязными окнами, их руки без перчаток, сжатые вместе так сильно, что сводило мышцы, тоже были серыми. Только носы и уши покраснели от холода, и в таком виде они отражались в забрызганном стекле поверх городского ландшафта.
Трамвай громыхал всеми нестыкующимися частями, сиденья подпрыгивали, кондукторша даже не удостоила их своим «за проезд», подошла, как измученное привидение с протянутой рукой. Они улыбались друг другу и свободными руками убирали с лиц намокшие под снегом пряди.
Парк тоже был серым и пустым. Одна замерзшая собака увязалась следом, а у них не было ничего для нее, ни крошки еды в кармане.
– Я тебя люблю по-другому, совсем не так, как их, – бормотала Ленка, – мы по одну сторону баррикад. А они, мужики, по другую, мы все равно враги с ними, даже если вместе с ними. Все равно, за них или с ними приходится воевать. Вот Вадим твой, я не спорю, он красавец у тебя, но что тебе с него? Зачем?
– Ну и что, – еле слышно ответила Катя, глядя на месиво под ногами: вода, лед, гнилые листья, земля, снова листья.
– Я тебя люблю совсем по-другому, потому что я знаю, что мы не можем предать друг друга. Невозможно. Даже если очень захочешь. Мне хорошо оттого, что ты есть. Мне этого достаточно.
– Достаточно. Но ты сердишься на меня? – Катя глянула быстро исподлобья, с надеждой. Невозможно предать – значит, не было, не предавала.
– Ты на меня тоже.
– Знаешь что, на тебя-то есть за что сердиться.
– Я не хочу, чтобы ты выходила замуж.
– Здрасти-приехали, это тут при чем? Я, пока не доучусь, и не собираюсь. Но о будущем думать надо, сейчас нам двадцать один, когда-нибудь придется и взрослеть.
– Я бы хотела быть деревом и не думать о будущем… – Ленка схватилась за низкую ветку и зажмурилась. – У меня нет никакого будущего.
Катя только открыла рот, но Ленка раньше перебила ее:
– У тебя есть, я знаю, и за это я люблю тебя.
– Хватит трепаться, мы вместе, давай веселиться уже наконец, видишь, карусель? Идем кататься, Ленка, идем, милая моя, пошлем все на фиг.
Они раскрутили старую скрипучую карусель, покрытую жидко-ржавым налетом, и та полетела – едва успевали перебирать замерзшие пальцы на кольце в центре, смотрели друг на друга, опять хохотали, громко и до слез. Смех тревожно разлетался по тихому парку, между косыми деревьями, с которых мокрые хлопья сбивали остатки листьев, по лужам.
– Я буду петь! – крикнула Ленка.
– Что?
– Про танки…
Они завыли вместе:
Грязный ветер подвывал, хрустел ветками. Они почти ничего не видели слезящимися глазами: размытые пятна счастья вместо лиц, черные пятна ворон, что поднимались под глухой рокот крыльев, перелетали на другое место. Небо уже почти высыпалось на них. Их засыпа́ло, но они горланили громче:
– Смотри! – кричала, размазывая намокшую тушь.
– Я отпускаю!
– Давай!
Они разом разжали покрасневшие руки и запрокинули кверху головы, небо в спутанных нитках веток завертелось юлой, и они заорали во всю глотку, вспугивая птиц.
Крик резко оборвался. Лица обмякли, головы повисли обессилено. В открывшиеся рты падал снег. Они не отрываясь смотрели вверх, как в большой глаз, гипнотизирующий, вращающийся в обратную сторону до тошноты, пока в карусели медленно затихало движение.
Сбитый криками лист бесшумно спускался и, спускаясь, отражался в воспаленных глазах плешивой собаки, что смирно сидела под снегом, на уважительном расстоянии. Они одновременно посмотрели на собаку, а она на них не смотрела, она смотрела прямо перед собой, но было ясно, что думает только о них, о возможности еды и не перестает еще надеяться. Ленка скривилась, как от боли.
– Вроде мы еще не пьяные, а орем на весь город.
– Как в «Алисе в Зазеркалье», – кивнула Катя. – Напьемся вечером, а орем сейчас, – голос звучал неуверенно, но она говорила то, что сказала бы в такой ситуации, в любую из их многочисленных встреч.
Ленка достала из кармана пачку, вытряхнула две сигареты, молча протянула зажигалку. Катя заметила, что у Ленки руки не дрожат, – у самой дрожали. В своей шубе она замерзла сильнее. Пепел опадал вниз и плыл, закручивался в водоворотиках.
– Давай что-нибудь купим ей, а, Лен? Я не могу так. Ждет ведь.
Они посмотрели на собаку. Докурив, пошли по дорожке, но все торговые точки парка были закрыты – поздняя осень, они ходили от одного знакомого местечка к другому, и нигде ничего не было, а потом и собака пропала из виду. Устала таскаться за ними.
Катя отворачивалась, но было видно, что она плачет, Ленка обняла ее, задрала голову и сказала:
– Смотри, на небе ветер. Как облака несутся. Что же будет, что же будет дальше, а? Наверно, град. Посмотри, такой цвет у тучи, точно град будет. Интересно, что же будет?
– Может, старость, а? – промямлила Катя.
Эта мысль понравилась Ленке.
– Когда я буду старая, – сказала она, – у меня будет своя квартира и я буду ее сдавать идиотке.
– А сама где будешь жить?
– А? В богадельне.
Они вяло усмехнулись, но очень скоро развеселились снова: им, оказалось, непременно нужно поесть мороженого в кафе, за встречу.
Парковые кафе наглухо забиты, в уличных мороженое только в пачках. Наконец повезло, нашли уголок в захудалом гастрономе, не переоборудованном, кажется, еще с советских времен. Так называемый кафетерий – возле прилавка два столика, рай алкаша. По полу бегали мелкие тараканы, но зато было тепло.