Татьяна Чеснокова – Выжившие. Что будет с нашим миром? (страница 45)

Вот этот набор: «азиат, гражданин Индии, выходец из Бенгали и Бангладеш, житель США и Британии, ученый-экономист, философ-любитель, писатель, специалист по санскриту, приверженец светской идеи и демократии, мужчина, феминист, гетеросексуал, защитник прав сексуальных меньшинств, человек с нерелигиозным стилем жизни и индуистским прошлым, не брамин, не верящий ни в предыдущую, ни в загробную жизнь».

Почему профессор экономики Гарварда решил взяться за тему из другой области? Ответ лежит в личной истории автора. Выходец из Индии, в одиннадцатилетнем возрасте он стал свидетелем чудовищной межэтнической резни в Индии – в конце сороковых годов прошлого столетия. На его глазах единое и мирное общество раскололось на два – «кровожадных индусов» и «беспощадных мусульман». Этот урок мгновенного и трагического расщепления общеиндийской идентичности на две, абсолютно не совместимых друг с другом, Сен запомнил на всю жизнь, и именно он привел его, в конце концов, к решению предложить свое видение жизни в современном мире.

Вместо разделения мира на «отдельные ящички» Сен предлагает другую картину современного мира: людей, принадлежащих в одно и то же время к огромному количеству различных сообществ-идентичностей.

Отмечая, что сегодняшний человек имеет возможность выбирать свою идентичность из широкого спектра потенциально возможных, Сен подчеркивает, что тем самым многое дается на откуп интеллекту и воле самого выбирающего. Современный человек, по Сену, имеет в запасе целую систему «дремлющих» в нем идентификаций, которые он может актуализировать и выводить на первый план – разные в разных жизненных ситуациях. Так, в подростковом возрасте для мальчика в какой-то момент одной из ведущих идентичностей может стать, например, принадлежность к группе болельщиков определенного футбольного клуба, и жизнь его в первую очередь будет строиться именно вокруг его соучастия в их действиях. В студенческом возрасте это может быть принадлежность в качестве неофита к той или иной научной школе или политической группе, в зрелом возрасте на первый план может выдвинуться принадлежность к определенному сообществу соседей, а в пожилом —приверженность той или иной конфессии или конкретному церковному приходу.

Главное, чтобы в момент актуализации той или иной идентичности как ведущей человек не забывал о своей принадлежности еще к множеству других идентичностей и не становился абсолютно нетерпим и агрессивен к «не своим». Сен полагает, и тут с ним невозможно не согласиться, что насилие – это результат ситуации, когда одна из идентичностей жестко вытесняет другие и требует своего подтверждения через агрессию по отношению к тем, кто воспринимается как чужой и тем самым как угроза существованию сообщества, с которым себя ассоциирует личность. Таким образом, по его мнению, главное – не позволять себе вытеснять из своего сознания потенциальные идентичности, которые могут казаться неактуальными в данной ситуации. Ведь если бы жители руандийского Кигали помнили, что они не только хуту, но еще и руандийцы(как и тутси), африканцы (как и тутси), жители третьего мира (как и тутси) и, в конце концов, просто люди (как и тутси), то выйти на улицы и начать рубить мачете в капусту тысячи тутси всех возрастов вряд ли стало бы возможно. При этом надо помнить, что многое зависит и от общества и его готовности воспринять самоидентификацию того или иного человека. Скажем, если бы в ЮАР времен апартеида не белый гражданин попытался вести себя как принадлежащий просто к человечеству, а не тому или иному африканскому племени, то это могло бы привести его к заключению в тюрьму и даже смерти….

Интересны соображения, которые приводит в своей работе по исследованию формирования идентичностей в РФ М.Н. Губогло (Губогло, 2003). По его мнению, подкрепленному данными исследований, маневр внутри имеющихся у личности идентичностей – это своего рода резерв адаптации к изменениям, которым оперирует личность в сложных условиях общественной трансформации. Так, разрушение советской идентичности привело к активизации этнических идентичностей и повсеместно семейной идентичности. Таким образом дремавшие до поры до времени идентичности поспешно заполнили образовавшуюся вдруг брешь. Что наводит на мысль, что в структуре личности под идентичность отведен определенный объем психического пространства, который так или иначе должен быть заполнен.

Возникает вопрос: а что же с базовой краеугольной системообразующей ассоциацией личности? Может ли она допустить сосуществование рядом с собой в рамках личности конкурирующих идентичностей?

Видимо, только в том случае, если она будет более общей по отношению к ним и они не будут восприниматься как конкурентные. Скажем, если базовой идентичностью для человека является принадлежность к исламу, то в конфликтном случае вовсе не факт, что он будет помнить обо всех своих параллельных идентичностях – гражданстве, принадлежности к образованным людям, членстве в политической партии. Но если базовой идентичностью станет принадлежность к человечеству, то это, безусловно, снимет все вопросы конфликта идентичностей более низких уровней. По крайней мере на данный момент. Видимы ли признаки такого развития событий? В общем, да.

В психическом пространстве, которое начинает занимать все большую и большую часть человеческой реальности, общечеловеческая идентичность, безусловно, вытесняет разнообразные биологически и идеологически обусловленные. Да и в физическом мире видны многочисленные симптомы формирования общечеловеческой идентичности. Обратимся, например, к миру современных «икон» массового сознания. И обратим внимание на внезапно проявившуюся «моду» на усыновление детей других рас, которая охватила культовых персон шоу-бизнеса. Напомним, что самая популярная актриса Голливуда Анджелина Джоли усыновила и удочерила уже троих детей – девочку из Африки и двух мальчиков из Азии и утверждает, что ее мечтой является «семья цвета радуги», в которой будут дети со всех континентов. И это не завихрение эксцентричной особы, не некий социальный вывих, а именно тенденция, ведь вслед за Джоли уже усыновили детей из Африки и Азии десятки «икон стиля». Значит, это угаданная общественная линия развития, к которой оказались чувствительны, которую предугадали наиболее «глобализированные», живущие наднациональной и надстрановой жизнью наши современницы. Вполне может быть, что через двадцать или тридцать лет станет модным создание семьи с человеком другой расы, этноса, культуры. И это будет социально-эстетическим отражением этапа построения общечеловеческой идентичности.

А как же быть с той эпидемией расцвета региональных идентичностей, которая охватила сейчас огромные пространства и на просторах СНГ, и в рамках ЕС (чего стоят внезапно пробудившиеся национальные чувства уэльсцев и шотландцев, похоже, всерьез вознамерившихся выйти из Соединенного королевства), и в Индии, и Китае. Не идет ли это вразрез с идеей о приближающемся формировании общечеловеческой идентичности. На наш взгляд, нет. Вероятно это можно рассматривать как процесс аудита и упорядочивания имеющегося набора идентичностей перед тем как система перейдет на новый уровень сложности. В рамках этого процесса идет и деградация некоторых сложносочиненных идентичностей, составленных из разнородных частей. Аналогично тому, как в детском строительном конструкторе можно собрать из элементов несколько небольших башен, а можно одну большую. Но для конструирования большой башни надо предварительно разобрать предыдущие постройки.

Насколько реально формирование общечеловеческой идентичности? Достаточно ли развилось человечество, чтобы личность могла черпать то чувство защищенности, уверенности, гордости, подъема, которое дает принадлежность к той или иной идентичности, в принадлежности к человечеству в целом, в том, что ты – человек – результат эволюции миллионов существ и психических затрат и борений тысяч поколений людей? Вопрос открыт. Можно предположить, что если бы возникли серьезные признаки приближения к нашему пространству жизни другого разума, другой цивилизации, то формирование общечеловеческой идентичности совершилось бы мгновенно, точно так же, вероятно, могла бы подействовать угроза какого-либо глобального природного катаклизма. Возможны, конечно, и менее драматические пути. Во всяком случае, поставить этот вопрос уже пришла пора.

Вопрос о мотивации человеческой жизнедеятельности интересовал наиболее пытливых членов человеческого сообщества, по-видимому, с самого начала времен. Во всяком случае даже в примитивных сообществах выделялись особые люди, отвечающие за связи с сакральным, а обслуживать сакральное невозможно, не задумываясь о мотивации. Судя по последним публикациям археологов и антропологов, эзотерические практики были в ходу уже у неандертальцев. Такой широко распространенный ритуал, как жертвоприношение, не мог бы возникнуть вне контекста мотивации, планирования будущего, целеполагания…

Конфигурация желаемого будущего была всегда тесно связана со структурой потребностей данного сообщества и существующим дефицитом. Так, в наиболее примитивных сообществах, существующих на грани выживания, мечтаемое будущее представляло собой исключительно изобилие и доступность пищи. По мере же роста благосостояния сообщества представление о мечтаемом будущем усложнялось и пополнялось новыми деталями, отвечающими развивающейся и усложняющейся структуре человеческих потребностей – структуре человеческих мотиваций.