Татьяна Чеснокова – Выжившие. Что будет с нашим миром? (страница 44)

Человек в его наиболее интересной части – психической организации – объект чрезвычайно мало изученный. В частности, до сих пор нет более-менее общепризнанного взгляда на структуру личности. Ясно лишь, что в основании этой структуры есть некоторые базовые кирпичи, которые невозможно изъять без деструкции личности. На наш взгляд (а взгляды и на этот предмет есть разные) одним из таких базовых кирпичей является самоидентификация – отнесение себя к тому или иному или многим человеческим сообществам, «…совокупность добровольного выбора групп и коалиций для отождествления себя с ними и для вхождения в их состав полноправным членом…» (Губогло М.Н., 2003, с. 40).

В начале человеческой истории это была принадлежность к тому или иному замкнутому сообществу – «племени» и потеря этой принадлежности как правило означала смерть. Таким образом, самоидентификация себя как члена сообщества была, несомненно, одной из базовых самоидентификаций, определявших жизнь человека, хотя, разумеется, параллельно с ней происходила самоидентификация себя как мужчины-женщины, молодого-старого и т. д. Но самоидентификация себя как члена племени была, пожалуй, первой биологически не обусловленной, произвольной идентификацией, которая определялась не по безусловным физическим признакам, а по сознательной воле человека, пусть почти и не имевшего тогда реализуемой возможности выбора. Конечно, корнями своими она уходила в организацию жизни стайных животных, которые тоже, как известно, образуют устойчивые группы, все члены которых «ведут общее хозяйство» и отделяют себя от чужаков своего вида. Но у людей племенная самоидентификация начала углубляться и обустраиваться все более сложными маркерами. Экзотические, на взгляд европейцев, способы отделения себя внешне от соседних племен – вроде удаления или затачивания зубов, невероятного удлинения мочек ушей или разнообразных манипуляций с носовой перегородкой, верхней или нижней губой – все это попытки подкрепить произвольный выбор привычными, физическими основаниями. По мере усложнения человеческого общества усложнялась и система идентификаций. В средневековом обществе идентифицирование уже шло по признаку расы, народа, конфессии, принадлежности к тому или иному государству, определенному классу, профессиональной группе, богатым-бедным, городским-деревенским жителям…

Число идентификаций по небиологическим признакам умножилось. При этом большинство этих идентификаций имели для человека принципиальный судьбоносный характер. Изгнание мастера из цехового союза и запрет на профессию означали, как правило, прозябание на дне жизни. То же самое касалось отлучения от конфессии или потери принадлежности к тому или иному государству. Как правило, такая потеря сопровождалась большой потерей статуса, вызывала огромные потрясения в жизни человека, однако уже не обязательно сопровождалась гибелью. Более того, идентификации стали взаимовозмещаться: человек мог утратить идентификацию себя как члена того или иного сообщества, но восполнить потерю за счет актуализации другой своей идентичности – скажем, как отличного мастера – специалиста по изготовлению оружия… Множественность идентификаций снизила значение каждой из них, хотя в рамках отдельно взятого человека оно и оставалось очень высоким.

Дальнейшее развитие человеческого общества и общественного сознания принесло новые, гораздо более изощренные виды идентификаций. Конфессиональная идентификация распалась на множество ветвей. А рядом с ней возникла и развилась идеологическая идентификация. Причем в минувшем веке именно эта идентификация в определенный период стала ведущей, базовой небиологической идентификацией. Биологические же идентификации – расовая, этническая – все более и более отходили на второй план. Люди умирали, отказываясь сменить идентификацию и принять другую, – примеров этого можно найти сколько угодно в истории любой из гражданских войн. В то же самое время базовая идентификация прошлого – конфессиональная – для значительной части человечества – христианской померкла и перестала быть принципиальной. (Но осталась значительная часть человечества, для которой конфессиональная идентификация оставалась базовой, и к этому вопросу мы еще вернемся.) Однако противостояние двух идеологий, по отношению к которым идентифицировали себя люди, ушло в небытие, и это поставило на повестку дня вопрос: что дальше?

Один из наиболее широко известных ответов на этот вопрос дал, как известно, американский футуролог Самуэль Хантингтон, по мнению которого в наступившем веке ведущей базовой идентификацией станет цивилизационная (культурно-религиозная). Однако Хантингтон понятием «цивилизация» замаскировал все те же конфессии, предполагая, по большому счету, что произойдет возврат к прежней системе, хотя и с рядом модификаций. Вряд ли такое может случиться. Помимо прочего, это значило бы, что по непонятной причине процесс усложнения и иерархизации идентификационных систем сделал ход назад и упростился. А так не бывает. Многочисленные критики Хантингтона предлагают другие системы разделения и идентификаций. В том числе, например, на основе нового разделения на классы: интеллектуалов – производителей информации и знаний и исполнителей, не способных к творчеству. («Постчеловечество», 2007). Или, например, на кибергизированных, усовершенствованных с помощью клонирования и технологий киберлюдей и натуралов. В принципе любой из этих путей возможен. Причем различение своих-чужих может быть в этих системах не менее жестким, чем в первобытных или идеократических обществах. Однако нам хотелось бы отвлечься от осмысления новых возможных систем классификации и идентификаций и обратить сейчас внимание на другое.

Процесс смены систем идентификаций протекает в разных человеческих сообществах с разной скоростью. До сих пор сохранились примитивные племена, для членов которых самоидентифицирование себя как члена данного племени – вопрос жизни-смерти. До сих пор сохранились народы, которые готовы убивать соседей исключительно по принципу свой-чужой (идентифицируемый как не принадлежащий к моему народу). Одним из ярких примеров чего является, несомненно, чудовищная резня между хуту и тутси в Руанде в 1990 году, в результате которой погибло около миллиона тутси! (Однако информация о масштабах геноцида получила весьма ограниченное распространение.) Можно найти примеры драматического применения жесткого идентификационного подхода и на гораздо более цивилизованных пространствах: и на территории России, и на территории Восточной и Западной Европы. Но особенно любопытна и принципиальна ситуация, которая сложилась сегодня вокруг ислама.

В силу целого ряда причин для многих людей и целых народов, исповедующих ислам, конфессиональная принадлежность осталась базовой идентификацией. То есть ислам для них не религия как определенная система взглядов, а образ жизни и, более того, базовая составляющая личности. А разрушение любой из базовых составляющих личности грозит этой личности деструкцией и гибелью. Поэтому приверженцы ислама так болезненно переживают любые попытки представителей других конфессий снизить ценность и значение религии (для них – ислама). В то же время для христиан, которые по сути своей являются экс-христианами, конфессиональная принадлежность давно уже перестала быть базовой личностной составляющей. Для них это просто воспоминание о прошлом, дань уважения традициям, обращаться с которыми можно легко и без особого пиетета. Привыкнув так обращаться с собственной конфессиональной принадлежностью, они не понимают жесткой реакции мусульман в ответ на их попытки распространить такой подход и на ислам. По сути же дело в том, что конфессиональная принадлежность для большинства христиан является своего рода «отсохшей ветвью», вольное обращение с которой никому не приносит боли. И христиане с легкостью переносят методы обращения с мертвым веществом, мумией на сущность еще живую и полнокровную – базовую личностную составляющую в виде принадлежности к исламу. В этом, в частности, ответ о причинах нетерпимости мусульман к публикации в ряде европейских газет карикатур, выставляющих в оскорбительном свете святыни ислама. И ответ на вопрос, почему христиан никакие карикатуры на святое святых христианства не задевают. Надо ли удивляться, что, когда режут мумию, крови нет, а когда начинают резать живое существо, кровь появляется?

Вообще оперировать с группами людей, для которых их групповая идентификация является базовой составляющей личности, надо чрезвычайно осторожно, помня, что угроза существованию и самобытности группы для этих людей равнозначна деструкции и гибели их личности, их «Я». А значит, их реакции в ответ на попытки приобщить их к другой культуре жизни могут быть совершенно несоразмерны по жесткости с точки зрения людей, в чьей личностной структуре групповая идентификация не является базовой.

Сделав это отступление, вернемся к эволюции системы идентификаций у человечества в целом.

Один из наиболее известных оппонентов Хантигтона известный ученый, лауреат Нобелевской премии в области экономики Амартья Сен в своей недавно вышедшей в свет книге «Identity and Violence» (2006) привел джентельменский набор потенциальных идентичностей современного человека на примере самого себя. Кто он? Как он может быть охарактеризован?