Татьяна Ботанова – Узелки. Серафима (страница 3)
– Я мигом, батюшка, мигом! А ты иди, – он махнул рукой, уже отмеряя свой широкий шаг, – сторожка-то открыта.
Николай совсем недавно стал отцом не только паствы, но и собственного чада. Бережно понес младенца, поспешая во флигелек, уединенно стоящий в глубине сада. «Может кто–то из паломников отлучился… но оставить дитя вот так…» Ребенок, почувствовав ласковую руку, притих. Батюшка приподнял кружевной уголок покрывала и был изумлен голубизной смотрящих на него глаз; розовый ротик почмокал и растянулся в улыбке. «Какое милое дитя…»
– Господи, что же это такое? … в такой день… что же с нами происходит …
Неожиданно как из-под земли перед ним выросла юродивая.
– Ой, дитятко! Батюшка, это твое дитя… – счастливо улыбаясь, пролепетала стоявшая на дорожке блаженная Наташа.
Подойдя под благословение, протянула свои пухлые ладошки и склонила голову:
– Благослови, батюшка. Хорошее дитя – девочка, много радости тебе принесет, – вещала Наташа.
– Благослови тебя Господь, чадо…– он перекрестил склоненную голову. Теплые ладошки поймали сложенную в троеперстие руку, Наташа приложилась губами к кресту на поручах.
– Перстень-то пошто не надел? – спросила она, весело глядя на него.
– Ты, Наташа, меня с отцом Василием спутала, он протоиерей и у него дочка, а я еще не в звании…
– И ничего я не напутала, и Егорушку твоего помню… – она пристроилась рядышком и вприпрыжку проводила до самой сторожки:
– Молитвами отец наших… – перекрестясь, открыла дверь, пропуская вперед священника.
Вошли в маленький коридорчик: в углу дворницкий инвентарь, а дальше дверь в горенку, больше напоминавшую тесную келью.
Жилище монаха было весьма скромным. В красном углу мягкий свет лампады освещал лик Богородицы. Широкая лавка с чуть поднятым изголовьем служила ложем, постелью – единственное лоскутное одеяло, памятка о матери; над лавкой полка с нехитрой утварью, у небольшого окошечка – стол из широкой доски на крепких ножках, на нем кувшин с водой, стопка книг и тетрадей, чернильница и несколько перьев; под столом – табурет.
Наташа перекрестилась на красный угол, поклонилась в пол:
– Боженька, помилуй мя! Матушка Божия, благослови! – повернулась к батюшке, в детских глазах – радость, улыбается.
– Ты доченьку-то на стол положи, вот и матушка на пороге…
В открывшейся двери показался милый сердцу силуэт: в наскоро накинутом платке Аннушка почти вбежала, за ней втиснулся Феодор.
– Матушка, душенька моя, возьми младенчика.
Как только Анна взяла ребенка, он снова разразился плачем. Положив младенца на стол, она ловко развернула одеяло; под ним оказалось красивое шелковое покрывало и … почтовая карточка. Она недоуменно протянула ее мужу.
– По всему видать, из благородных, – ласково шептала молодая женщина, стараясь успокоить плачущего ребенка; распеленала – освободившиеся маленькие ручки и ножки тут же пришли в движение.
– Девочка. Какая шустрая…
– А я что говорила?… – Блаженная помогала Анне управиться с ребенком.
Анна ловко обтерла младенца мокрой салфеткой, завернула в чистые, принесенные с собой, пеленки и приложила к груди, присев на скамью. Маленький ротик с жадностью припал к упругой, полной молока груди.
– Какая ты, однако, сильная, – залюбовалась она девочкой, – ничего, молока хватит и на двоих. Как же ты одна-то осталась?
– Пойду Феофанушку извещу… – Наташа, убедившись, что каждый занят своим делом, направилась к выходу. Иеромонах Феофан с благословления настоятеля распоряжался в недавно открытом при храме приюте для детей-сирот.
Хлопок входной двери, затворившейся за юродивой, прервал раздумья Анны. Она посмотрела на мужа: тот держал в руке карточку и растерянно глядел в окно вслед убегающей вещуньи.
– О чем это она? – Анна кивнула на дверь, за которой скрылась блаженная. Наслышана была про юродивых и в тайне немного побаивалась Наташи.
Николай наклонился к окну, чтобы получше рассмотреть покрывало и открытку. Он взял в руки струящуюся шелковую ткань небесного цвета: на одном из углов вышит вензель: «СВ», а в середине буквы «С» вырисовывалась изящная «Е».
– Здесь вензель вышит, наверное фамильный, – поделился он своими открытием с женой. – Три буквы эс, вэ и е… Открытка, скорее всего, индивидуального заказа… Знаешь, модно нынче собственное имение на карточке печатать. Смотри, Аннушка: красивый сквер с фонтаном и прогуливающимися парами, а в отдалении виднеется дом, на замок похож.
– Может еще найдется ее мамочка… – вон, какая малютка ухоженная: пеленки, даже испачканные, духами пахнут…
Отец Николай повертел открытку: ни названия местности, ни владельца поместья не было обозначено, только в расчерченных для письма строчках неуверенной рукой написано: «Крещена Серафима. Дщерь Сергеева».
– Здесь надпись: Крещена Серафима. Аннушка, похоже – не найдется ее мамочка…
С минуту они оба молчали, каждый думая о своем. Анна невольно залюбовалась девочкой и не заметила, как муж подошел и тоже смотрит, а девчушка, закрыв глазки, чмокает, стараясь изо всех сил. Матушка даже вздрогнула, когда он коснулся ее плеча.
– Аннушка, я отца Феофана буду просить, чтобы благословил нам взять девочку. Ты же не против?
– Конечно, проси, – улыбнулась, глядя на младенца, жена.
Девчушка, будто поняв, что речь идет о ней, открыла свои синие глазки и посмотрела прямо Анне в глаза. Не выдержав пристального взгляда ребенка, женщина смутилась, отвела взгляд и снова заговорила с мужем:
– Думаешь – разрешат?
– Наташа тут блажила – сразу сказала: мол, это наша дочка, много радости нам принесет…
В дверях снова показалось улыбающееся лицо юродивой.
– Батюшка Николай, тебе велено на раннюю литургию в Иоанно-Предтеченский придел сегодня идти, а матушке твоей благословили кормить дитё…
Наташа подбежала, накинула на голову шелковое покрывало, словно платок:
– Печалится, ох, как печалится, – закачала она головой, – увидит ли дитя свое… ох, пташка… улетела…улетела…
– Наташа, о ком ты? Где матушка младенчика, что ты видишь? – батюшка протянул блаженной карточку.
– Так матушка кормит доченьку, аль ты не видишь? Да ты ступай, радость-то неси… ждут тебя, батюшка, – замахала руками, взяла протянутую карточку, приложила к сердцу и начала баюкать, раскачиваясь посередине горенки.
– Ох, что с тебя взять-то… блажишь, – батюшка ласково посмотрел на Наташу, на жену, склонившуюся над ребенком, и вышел.
Только за батюшкой закрылась дверь, Наташа запричитала:
– Беречь, беречь тебя надобно, – гладила она открытку, словно успокаивала плачущего младенца, – а как сберечь-то? Как!?
Вдруг она съежилась, будто укрываясь от опасности, замахала руками, вскрикнула:
– Как!? Как в таком пожаре… – на лице блаженной отразился ужас и тут же сменился блаженной улыбкой, – Ангел на крылах вынес…
Анна слушала юродивую и не могла справиться с накатившим на нее страхом… она прижала ребенка к груди, словно им и впрямь грозила опасность. А Наташа тем временем, совсем уже повеселев и успокоившись, подошла к Анне, присела у ног, голову на колени положила. Казалось, затихла, но снова зашептала чуть слышно:
– Сбережет ли, сохранит ли ниточку… вьется, вьется, на клубок наматывается, … береги, не рви ее, ниточку… сплетай в кружево … в узор жизни сплетай, да в клубочек сматывай.
Она заглядывала Анне в глаза:
– Матушка, ты не смущайся… научи дочку ниточку хранить… от дочки к дочке кружево сплетаться будет.
Вдруг поднялась, покрывало шелковое и карточку ей на колени положила:
– Ты завяжи узелок-то на память, завяжи… Ах, ты… руки-то заняты, и все-то вы чем-то заняты… – сама взяла кончик покрывала, завязала узелок.
Отбежала на несколько шагов, погрозила пухлым пальчиком:
– Учи дочку вязать узелочки, учи дочку… – глянула в оконце, – Праздник-то какой сегодня! Благую весть принес Архангел, посланник Божий, Гавриил… И нам, убогим, Господь знамение посылает… Слышите?
И сама запела тихонько, чистым детским голосом:
Маленькая птичка села на окошко…
На окошке – кошка!
Маленькая птичка, спой мне песню звонко,
Пряжу пряли тонко,
Сеть сплетали ловко…
Маленькая птичка, улетай скорее –