Татьяна Беспалова – Воин Русского мира (страница 69)

Острые осколки гранаты — твари бессмысленные и жестокие. Секут одинаково безжалостно и твердый кирпич, и мягкую плоть. Болят, трепещут, рвут кожу между лопаток, желая распрямиться, широкие крыла. Но Сашка не дает им воли. Уступи им — высоко поднимут. А ему сейчас надо быть поближе к земле, рядом с врагом. Надо почистить стадо, прополоть посевы. И тут любой метод хорош, каждый инструмент пригоден. Почему бы ему, старому псу, не поучиться у молодого? Только надо не ошибиться. Каждому заглянуть в глаза — и врагу, и другу. Каждого исповедовать. Страх, чувство неотвратимой опасности — лучшее обезболивающее.

Сашка быстро перемещается по периметру двора от одного стрелка к другому. Ярик, поначалу неотлучно следовавший за ним, повторявший каждое его движение с добросовестностью преданного ученика, отстал после совершения третьей казни. А Травень снова и снова продолжает смотреться в отуманенные страхом глаза, повторяя ласковую просьбу:

— Символ веры скажи.

— Нет…

— Повторяй за мной: верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым…

— …верую…

— …во единаго… Повторяй!

Осколки частым дождем ударяют в стену. Им на головы сыплется кирпичная пыль.

— …верую в Бога Отца Вседержителя… Верую!

Железные осы жужжат над ним, пока Травень перемещается от одной недоверчивой и перепуганной твари до другой.

Ответом на отказ в сомолении становился удар острым концом арматуры в основание шеи выше верхнего края бронежилета, ниже подбородка. Фонтан крови, хрип в ответ.

— Символ веры… — снова и снова шепчет он, переворачивая неподатливое, закаменевшее от страха тело на спину.

В чьи глаза он посмотрится на этот раз — друга или врага? Травень утомился, исполняя работу палача. Порой он находил в облике своих жертв зажившие следы радений предыдущего живореза — рваные ноздри, отрезанные уши, причудливые узоры розовых шрамов на щеках или на лбу. Местный Торквемада трудился непокладая скальпеля.

А перестрелка никак не прекращается, но Травень уже предвидит её скорый финал. Скоро у стрелков закончатся патроны.

Он не находил знакомцев из прошлой жизни ни среди сомолитвенников, ни среди врагов до тех пор, пока не наткнулся на очередную жертву палаческого рвения. Немоступ, отменно слышащий и немой, как чугунок, расположился рядом со своим палачом, обнял его, словно трепетную любовницу, руками-ногами оплел. Немудрено. Пустопольский Торквемада — душевный человек, а минные осколки — совсем другое дело. Они твари бездушные. Тело человеческое для них не есть источник муки и сладостных утех. Минные осколки секут с одинаковым равнодушием и твердый кирпич, и мягкую плоть. А у вояк — бывших врагов — на двоих один бронежилет. Прикрылись им, как тулупом, накинули на головы, да мала кольчужка. На что человеку голова, если ноги-руки посечены, а брюхо вспорото острым железом?

Травень торкнул Немоступа острым концом заточки в бок. Проткнул камуфляж, слегка поранил кожу. Немоступ взвыл. Терапевт всполошился:

— Чи не тич мого друга! У-у, маньяки! Смерти не боятся! Ховайся, двигай пузом, Немой!..

— Та не нету же её поблизости, — хмыкнул Травень. — А была бы Смертушка тут, так, чай, я не заметил бы?

Терапевт неотрывно и с явной опаской посматривал куда-то мимо Травня. Неужели мерзкая баба примостилась уже где-то неподалеку? Сашка обернулся. Нет! Это всего лишь Ярик, подобно землякам и сородичам прижался брюхом к земле, посматривает, прислушивается.

— Пусть прочтет мне Символ веры. — Травень снова торкнул Немоступа. Тот опять взвыл.

— Та как же он прочтет, если я ему ещё осенью язык оттяпал?

Немоступ заныл, согласно кивая головой, широко разевая пустой рот.

Травень перевернулся на бок, сунул руку в карман, скривился. Пальцы всё-таки болели. Листков было несколько. Стоило немалых усилий зацепить один, извлечь наружу. Золотой обрез страницы привлек пристальное внимание Ярослава. Парень перестал вертеть головой, замер. Прежде чем сунуть измятую страницу Немоступу, Сашка успел заметить в его глазах испуг.

— Пусть пишет на обороте Символ веры, — проговорил Травень.

Немоступ затрясся.

— Авторучки немае, — заступился Терапевт.

— У меня есть! — Ярослав, вытянувшись в струнку, вложил «Паркер» в ладонь разведчика Пастухов.

Голова и руки Немоступа скрылись под бронежилетом.

— Что он делает? — спросил Травень.

— Як шо? — Терапевт сплюнул. — Пишет авторучкой на твоёму листи. Не дорезай Немоступа. Нехай живе. Неплохой чоловик, та и не вякает более. Только мычит. Гы-ы-ы…

Новый залп заставил его умолкнуть. Данила-Терапевт спрятал голову под бронежилет. Обстрел усилился, на некоторое время вынудив каждого из них застыть в удобной для принятия смерти позе. Долгие минуты сыпались на их головы истертым в мелкий прах коричневым гравием. Травень чувствовал, с каким неизбывным, детским доверием Ярослав жмется к его боку. Тело его сотрясал озноб. Боится? Плачет? Затосковал ли по родительской заботе? Но вот Ярик отстранился, приподнял голову, озирается.

Каким чудом дитя, рожденное для войны, узнает о конце обстрела? Кто оповещает его о том, что именно этот вот, секунду тому ахнувший неподалеку разрыв является последним?

— Дядя Саша! — шепот Ярослава показался ему слишком уж громким во внезапно наступившей тишине.

— Что тебе, дитя?

— У меня была тетрадка… дневник. Но, похоже, я его потерял. Он мог попасть не в те руки, и тогда… Но там были неисписанные странички… И тогда…

— Та сжег же я твою пропажу! — Травень зарычал так грозно, что Терапевт, высунувшись из-под бронежилета, в изумлении уставился на него.

Ярик притих, снова спрятал лицо, сжался.

— Парнишка стоит немалых денег, — заметил Даниил. — Если мы вас обоих продадим Лихоте, будем всем Пустопольем жить целый год…

— Вы только нас ещё и не продали, суки! — огрызнулся Травень. — Эй, ты дефективный! — Он нова торкнул Немоступа заточкой. — Дописал?

Тот ни слова не говоря протянул ему листок. На перепачканной сажей бумаге вкривь и вкось расположился короткий текст, озаглавленный так: «Ненавижу Даньку Косолапова (позывной Терапевт)». Далее следовали строки Символа веры, кое-как, с ужасными ошибками и пропусками целых предложений, написанные фирменным «Паркером».

— Я ж казав, його доризати не треба. Хай живе! — оскалился Данька. — А ти, Травень, наша людина. Глотки упирьи переризати великий мастак. Хтось ще залишився неохопленим або всих вже випробували?

— Да! Остался! Станислав Рей! Но его и испытывать не надо. В расход без лишних разговоров! — Травень поднялся на ноги.

Даниил благоразумно прикрыл голову бронежилетом. Немоступ оголтело затряс головой, испуганно косясь на окровавленный штырь арматуры. Травень бросил своё оружие под ноги и для надежности наступил на него ногой. Немоступ снова прижался к Даниилу, будто к матери родной. Видно, уверовал, болезный, что больше уж Данька ничего ему не отрежет.

Им удалось отжать круглоголовых за стену Лихотиного дома. Удалось закрыть ворота и организовать оборону, вызвать подкрепление из Пустополья. Подкрепление! Толпа плохо вооруженной шпаны верхом на ржавых тачках против хорошо обученных бойцов. Радовало одно: круглоголовые понесли значительные потери, а оставшиеся в живых ни за что не хотели умирать. Лишившись предводителей, пустопольцы снова стали одноклассниками, добрыми соседями и кумовьями. Неисповедимым промыслом Его былая вражда выцвела, иссякла, испарилась. Даже вечно суровая Яночка доверчиво прислонилась к боку Даниила. Даже Коля Волосянкин, позабыв о своей наивной свирепости, отдал рыхлотелому Ромке-Индейцу мятую пачку «LM» с двумя последними сигаретами.

Сводная бригада Пастухов и Землекопов, лишенная начальства и изрядно обескровленная, расположилась на отдых на Лихотином дворе. Неподалеку от ворот Благоденствия они дожидались нового штурма. Никто и не подумал зарываться в землю. Прикрылись чем бог послал — мешками, ящиками, телами павших.

Ярика тоже прогнать не удалось. Парень перемещался по двору от одной группы бойцов до другой, ровным счетом ничего не предпринимая.

Травень взобрался на козырёк заднего крылечка. Спрятался за исковерканным телом статуи, изображавшей доисторического монстра, крылатого, хвостатого, кривоглазого, с обвисшими старушечьими грудями над выпуклым животом. Статуя сильно пострадала от осколков, но всё ещё могла служить приемлемым укрытием. Обзор отсюда был хороший — вполне можно вести прицельную стрельбу по целям на дворе. Можно видеть всё происходящее на кровлях гаража и ангара. Для такой ситуации очень кстати пришлась и трофейная мелкашка — оружие швейцарской сборки, подобранное Сашкой при отступлении круглоголовых.

Травень волновался. Где Рей? Где Сильвестр? Где Митя Водорез? Этого, последнего, жальче всего. Неужто полёг?

Перестрелка на время утихла, и Сашка хорошо слышал голоса своих земляков. Они подсчитывали потери, когда Травень заметил движение на крыше ангара. Кто-то, одетый в «кикимору» и вооруженный мелким калибром, осторожно перемещался по краю кровли. Травню удалось поймать в перекрестье прицела лицо снайпера. Так и есть: впалые щеки, кончик острого носа навис над верхней губой, подбородок зачернен суточной щетиной. Клоун собственной персоной.

— Вот он, мой недострел, — прошептал Травень. — Где же остальные?