Татьяна Беспалова – Воин Русского мира (страница 68)

— Стрелял пару раз.

Прижмурив левый глаз, правым Ярик уставился в перекрестье прицела противотанкового ружья.

— Бээс сорок один с бронебойно-зажигательной пулей — это вещь! — проговорил он. — Если шмальнуть по ангару — будет хорошее веселье!

Секунды капают подобно летнему, грибному дождичку. Команда Стаса Рея осторожно ретируется с крыши ангара. Куда отправились? Зачем?

Снизу, с широкого двора, доносятся нестройные песнопения. Наемники с кривыми усмешками посматривают на православного попа и его стадо. Вот один из круглоголовых приблизился к пульту управления воротами ангара. Травень поймал железную коробку в перекрестье прицела.

— Начинаем! — Он нажал на курок.

Секунда — и пульт распадается на железные лоскутья в снопах разноцветных искр.

— Давай же! Пока не заперли ворота! — рычит Травень.

Ярослав Лихота — юноша многих и бесспорных дарований. Настоящий ангел мщения. Всего три выстрела, и каждый — точно в цель. Темное пространство ангара озаряется огнями, пухнет, расширяясь, рвет стены, выпинывает в небеса кровлю. Листы железа возносятся, влекомые тугим дымным облаком. Травень видит, как в недрах дымного шара растет и ширится огненный гриб. Где-то со звоном осыпается стекло. Внизу, во дворе, стрекочут автоматные очереди.

— Бежим! — Травень вскакивает, дергает Ярика за ремень, но тот уже на ногах. Оба бегут к лазу на чердак.

Сашка замирает на мгновение. Надо оценить обстановку. Надо запомнить, кто где стоит и что поделывает.

Батюшка пал первым. Яночка не успела оборонить его своим широким торсом, была отброшена, оглушена взрывной волной, ударилась спиной о забор, но светлый лик Николы Чудотворца из рук не выпустила.

Травень зачарованно ждал — вот сейчас её праздничный наряд окрасится алым. Ан, нет! Яночка вяло трясет головушкой, пытаясь унять дурноту легкой контузии. Где же Эльвира-прислуга?.. Ах, вот и она, лежит в кровавой луже рядом с батюшкой и оба мертвым-мертвы.

Бригада Водореза рассыпалась по двору. Кто-то карабкается на стену, кто-то валится вниз со стены. Трещат короткие очереди и одиночные выстрелы. Пуля малого калибра бьет в кровельное покрытие под ногами Ярика. Тот кидается к лазу на чердак. Травень последний раз оглядывает двор.

Вот иностранный наемник барина Лихоты — круглоголовый, смуглощекий, с вывороченными, по-девичьи розовыми губами — склонился над отцом Борисом. Толстые, рифленые подошвы его ботинок попирают кровь православного священника. Он переминается с ноги на ногу, поднимая в воздух алые брызги. Он занят нужным делом: надо проверить у батюшки пульс. Наемник выверенным жестом засовывает ладонь попу под бороду и падает рядом с ним — пуля пробивает лодыжку его правой ноги.

— Водорез! — орет кто-то. — Водорез! Людина ти або творина? Водорез, не стреляй по своим!

Это Даниил Косолапов соскочил с ограды Благоденствия. АКМ в его руках плюется короткими очередями.

Дмитрий и его люди заняли позицию за кособоким жигуленком, припаркованным у входа в кухню.

Бумажный Тюльпан и Крылатый человек воспользовались склонностью хозяина Благоденствия к вычурной архитектуре. Кажется, этот стиль именуется «готика». Готической бывает и музыка. А в те времена, когда Петруша был совсем мал, Вичка любила читать готические романы про вампиров и оборотней. А теперь Крылатый человек сидит на готической крыше дома без хозяина, подобный раненой и очень злой горгулье. И ангелы бывают ужасны в гневе своем.

Не стоило чужаку покушаться на батюшку. Может быть, души этих людей и ожесточились, но первобытная, не угасимая ничем святость теплилась на дне каждой из них. Тут нет различия — мужчина или женщина. Каждый его земляк становится бойцом, когда так грубо попирают его веру. Первого чужака прибила Яночка. Сначала она бережно опустила в пыль лик Николы Чудотворца. Заботливо прикрыла икону краем рушника и вытащила из-под подола заряженный ТТ — оружие старое, но ухоженное и надежное. Она толком и не целилась, только краем глаза глянула на мертвого батюшку и заплакала:

— Отца вбивалы! Отца!..

Больно смотреть на мертвеца, страшно! Пуля большого калибра попала в середину его лба, обезобразив лицо. Убийца оказался хорошим стрелком. Господи, жалко-то как! Каким бы он ни слыл — в Лисичановке, да и в Пустополье тоже, отца Бориса часто именовали «барской прислугой», — а всё ж на нём особая благодать. А Эльвиру-кухарку убило случайным осколком. Тоже жалко. Она угощала Петрушу компотом. Теперь чужак прикасается к их неостывшим телам. Это невозможно стерпеть. Петруша сжал ладони, силясь унять неведомую ему ранее дрожь. Вот он, гнев! Теперь и Петруша испытал его! Мучителен гнев, если его не разрешить возмездием.

Вооружиться ли ему? Принять ли участие в схватке с чужаками? Его жажда мести была воплощена Яночкой. Пуля, выпущенная из ТТ, попала чужаку в лицо, чуть ниже края каски, опрокинула на спину, явив миру испачканные в крови невинных жертв подошвы. Убитый наповал, он повалился на Яночку, испачкав своей кровью её нарядное платье. Тут-то и началось светопредставление. Пули остервенело заметались по-над лихотиным двором. Со стены ссыпались люди в камуфляже. Петруша с ужасом смотрел в их перепачканные копотью, усталые, юные лица.

— Смерть слугам Лихоты! — вопили новобранцы из Лисичановки. — Матуба сынку богатея!

Кто-то пальнул из ракетницы по блестящей машинке Бумажного Тюльпана, которая каким-то чудом уцелела после взрыва тягачей. Петруша снова, в который уже раз увидел, как пышно взрывается полупустой бензобак. Самого ангела мщения не было видно. Наверняка Крылатый человек сделал так, чтобы Бумажный Тюльпан вовремя убрался восвояси. Теперь он, одинокий, обречен на скитания, как когда-то Петруша.

Вот и они, слезы-бунтари, редкие и непрошеные гости, слепящие, обильные, противно щекочущие кожу на щеках. Петруша ослеп лишь на пару минут, а когда снова прозрел, картинка перед ним существенно изменилась — Лихотин двор опустел. Чужаки попрятались в укрытиях и вели оттуда прицельную стрельбу по пустопольцам. Те отвечали ураганным огнем. Истошно вопили раненые, обильно поливая гравий свежей кровью.

Петруша не сразу смог отыскать взглядом Крылатого. Но Черноокого обнаружил быстро. Тот крался, по-крысиному прижимаясь боком к стене. Кровавая ярость бушевала вокруг него, но он не замечал множества смертей. Круглоголовые наемники грамотно сопротивлялись, но гибли один за другим. А господин Сильвестр плыл себе, будто рыба в воде. За Чернооким неотлучно следовали ещё двое. Те, что совсем недавно являлись вожаками враждующих партий, но теперь их, казалось, объединяет одна цель. Они намереваются убить Крылатого воина? Они знают, где тот находится?

— Вот лежишь ты, как живой, отче Борис, я пришел, а ты молчишь. — Травень положил тяжелую ладонь на глаза священнику. — Ну? Почему не спрашиваешь, в чем грешен? Или как это у вас принято? Мне невдомек. Не исповедовался никогда.

— Сейчас нас Терапевт по новой исповедует. — Ярослав всё ещё был рядом, неотлучно следовал за ним.

Боковым зрением Травень видел и других бойцов. Все, кто выжил, сбились в одну стаю, Пастухи и Землекопы вперемешку, залегли за прокопченным жигуленком, ощетинились стволами. А магазины у всех полупустые. Дефективное воинство. Слава богу, теперь хоть разобрались, с кем и против кого стоит сражаться.

— Слышишь, Борис? Всё налаживается! — заверил священника Травень. — Я тут пока твоим телом прикроюсь. Тебе уже все равно, а мне польза. Заодно и исповедуюсь. А ты лежи и радуйся. Твоим именем драчуны объединились. Значит, не зря ты жил, не напрасно погиб. Вот такая вот моя исповедь. А ещё баб я люблю. Но это ведь лучше, чем быть педарастом, не так ли? Вот закончу войну — и снова по бабам. По-иному не умею. Но в этом грехе стану каяться перед самой смертью, а значит, не сегодня. Ты наложи на меня епитимью — я всё исполню. Только к воздержанию не призывай. Это уж слишком!..

Ярик засмеялся с младенческой беззаботностью. Тут же, в отместку за его беззаботность, со стороны ангара прилетел мелкий калибр, и оба они повалились животами в свежую кровь, прижались к телам Эльвиры и отца Бориса.

— Уходи! — прорычал Травень.

— В смысле? — Ярослав сделал вид, будто не понимает.

— Вали из Благоденствия!

— Куда же я пойду?

Он еще и улыбается!

— Я всё знаю про тебя! — рыкнул Травень. — Но в этой драке твоя заточка пригодится только мне.

— В смысле?

Какой же беззаботной может быть улыбка кровавого убийцы! Травень обнажил пустые десны. Ярик дрогнул, отвернулся. Сашка выдернул из-под его груди заточенный прут.

— Зачем? — глухо спросил Ярослав.

— Православную веру буду насаждать. Эх, если б не раны… — Травень не мог даже скрежетнуть зубами.

Нечем ему скрежетать! Терапевт его зубов лишил. А может, это и к лучшему? В Благоденствии и без того шумно.

Шумно, дымно в Благоденствии! Над коричневым гравием злыми осами снуют пули. Краснокирпичная стена сыплет на головы острые куски металла и кирпича. Они норовят впиться в тело, изувечить. Стрелки расположились у основания стены, оставив пространство над площадкой и пустой клумбой на произвол пуль и осколков. Кто-то из особенно отважных откатил на сторону ворота. Теперь пустая степь вливается на Лихотин двор потоками ураганного огня. Уханье гранатомета время от времени пресекает стрекот очередей. Едва заслышав хлопок, воюющая друг с другом паства отца Бориса приникает к земле. Мужики валятся снопами, прячут носы в шершавый гравий, дергаются так, будто прямо сейчас, в последнюю, гибельную минуту, желают оплодотворить своими соками если не собственную бабу, то хоть эту, едва оттаявшую после зимы землю.