Татьяна Баззи – С.П.А.С. 107 (страница 4)

– Пошлины! Верные вести от Савм̀ака? – князья переглянулись.

– Известно из разговора Перисада и советников, – ответил царь. – Послы от Митридата напели! Хотят поссорить царских скифов с общиной города. У местных уже не арендуют землю под посевы за денежный фор̀ос*. Отбирают хитростью и силой пшеницу у сатавков!

– Без Диоф̀анта здесь не обошлось. Хитрый лис! Проксѐн*! Не столько воин, сколько гад ползучий, – зло произнес Палак. – Ему неведома жалость так же, как и любовь.

– Мы побеждали ̀эллинов, пока понт̀ийский царь не перебросил через море воспитанника Перисада. Да, Диоф̀ант хитер, умеет ладить с Перис̀адом, не в пример Савм̀аку, – сокрушался Скилур.

– Савмак слишком молод и неопытен. Досадно, что Арг̀от земной наш мир оставил, – заступился за друга Пал̀ак.

– Боспор̀иты тянут время, наблюдая, чем закончится осада Херсонеса, – сказал Мак̀ент. – Хитрят, чтобы поднять цену на мечи. Где наше производств? Нет наших домен; проклятье на сармат.

– Через кого боспориты сообщат о своем отказе? – уточнил советник царя Фарз̀ой, самый молодой и красивый из князей, одетый в широкие красные штаны и кафтан из светлой замшевой кожи.

– Весть об отказе от договор̀енностей в пути. Ее возложат на старейших горожан общины города, – предположил Мак̀ент.

– Нет, вывернут греческий душой Совет магистратов, – продолжил царь, засмотревшись на опрятный вид молодого князя, потом перевел взгляд на нечесаную бороду советника. – А ты, Макент, бери пример своеводы крепости Хаб̀еи.

– Фарз̀оя? А со мной, что не так? – Мак̀ент вызывающим взглядом отвечал на всеобщее веселое внимание князей.

– Борода твоя опять не чесана? – Скилур, шутя, погрозил кула-

ком советнику. Когда твои усы и борода будут аккуратно подстрижены?

– Да, что там! Далась вам моя борода? – Мак̀ент смущенно

схватился рукой за подбородок, пытаясь разгладить густые волосы. –

Я вам о боспоритах, а вы мне – про бороду!

– Гм-м, Савм̀ак и Мелос̀ак получат сведенья далеко не последними, – прерывая смешки товарищей, рассуждал вслух скиф с морщинистым лицом по имени Дулан̀ак. – Отправлю к ним своих людей.

– Посылай проверенных! А тебе задание, Фарзой, – приказал царь, – собрать все недоимки в ̀Ольвии. Проверь, какова мера золота при отливке наших монет? Не уменьшили ли ее греки самовольно?

– Хорошо. Когда выезжать мне, Скилур, – отозвался Фарз̀ой, – а главное, в походе нужен надежный попутчик. Могу я взять с собой племянника, князя Кс̀еркса?

– Кс̀еркса? – удивился Скил̀ур, – это того молодца, что не сводил глаз с Сенам̀отис во время общей трапезы? Сколько ему лет?

– Хм, моложе меня мой племянник. А я, как ты знаешь, тоже не очень стар.

– Ух, ха-ха-ха, – засмеялись князья, – молодец, Фарзой, не дал в обиду племянника.

Царь тоже засмеялся, он не имел ничего против Ксеркса. Один Дуланак не разделял всеобщего веселья, старый князь сам был влюблен в молодую царевну.

– Поход к реке Истр надо отложить, – заявил Скилур. – Фракийцы вновь заполонили Добруджу, к ним подберем особый подход.

– Найдем союзников, остались в предместьях Добр̀уджи свои

люди, – согласились князья. (Хотя к власти в Добрудже к тому времени пришли новые люди, они по-прежнему осознавали себя скифами).

Фарзою поручали самые ответственные дела. Князь видел, что надо готовиться к серьезным переменам. Ему донесли, что Скилур намеревался ввести его в Совет своих ближайших военачальников наряду с Палаком. Это было благоволением, оказывая кому-нибудь его, государь приобретал одного друга и десять недругов. Царь ждал подходящего случая, чтобы приблизить к себе бесстрашного князя. Но случай этот пока не представлялся, помешала тяжелая болезнь Фарзоя, настигшая его после жестокого ранения.

Царь не без оснований опасался внутренних распрей и знал, к чему они ведут. Фарз̀ой был одним из немногих знатных скифов, способный поставить общие интересы выше собстенных, не в пример многим себялюбивым детям царя. Скилур был мудрым и плодовитым человеком. У его старшего сына Пал̀ака были десятки кровных братьев*, каждый из которых имел собственное войско, которое справедливее было назвать отрядом из-за малочисленности, отсутствия достаточного снаряжения и еще многих других причин. Как относились они к дерзаниям старшего брата? Равнодушно, злорадно? Возможно, внутреннее зрение их было безнадежно затемнено глупой завистью и себялюбием. А как только усиливались противоречия между скифскими князьями, этим сразу же пользовались сарматы и греки. Проведав о слабости, могли активизироваться и боспорские элиты.

Хорошим людям не нужны законы, которые приказывают

им действовать ответственно, в то время, как

плохие люди найдут способ обойти законы.

Платон

Скифская столица и ее пригород жили мирным трудом по обычаям общинности. В то время, когда в Риме и Понтийском царстве, где общественный строй достиг наиболее высокого уровня развития рабовладельческих методов производства, отсутствовали признаки первобытного общества, процветали новая государственная машина и право; в Скифии наряду с коллективным рабовладением, широко сохранялись примитивные формы патриархальной общины и ведения домашнего хозяйства. Частное рабовладение не было принято свободолюбивым народом*, рабы, чаще всего, принадлежали государству и храмам. Скифы стремились жить по заветам своих предков.

В дневное время на юго-восточном склоне города было тихо: пронесется шумная орава ребятишек – детей траспиев и катиар*, пробежит чья-нибудь скотина или промчится неоседланный конь, монотонно гудят шмели, шершни и пчелы. И вдруг наблюдателя прекрасной мирной картины собьет с толку внешность мужчины, взбирающегося по склону холма, одетого в длинный потрепанный кафтан искривленного кроя поверх коротковатых штанов. Его стоптанные кожаные тапки могут вызвать добрую усмешку. Кто это, и что все это значит?

Бахдас̀ау, Б̀аха, как звали его дети, всегда следовал посылу своего имени – он старался быть очень счастливым и дарить теплоту другим. И, действительно, разве это не счастье – быть единственным в пригороде мастером по изготовлению алтариков из местной глины? В Неаполисе искусное гончарство осталось в таком небольшом объеме, что можно было и не искать никого другого кроме потомственного гончара Бахдас̀ау, сохранившего в своем дворе две керамические печи.

К нему обращались, если внезапно отломалась ножка жирового светильника или разбилась глиняная миска; и он с радостью готовил нужную вещь. Гончарных дел мастер делал ее такой, чтобы предмет был лучше утраченного. Сегодня добрые глаза Бахдас̀ау светились особенной теплотой. Завернув глиняные поделки в кусок вото̀лы, он бережно нес чудесный заказ, который получил от детворы пригорода. Когда он сушил кусочки глины, превратившиеся его стараниями в детские игрушки, то несколько раз переносил их под укрытие мозаичной листвы грецкого ореха, росшего во дворе его дома. Потом заботливо раскрашивал коричневую горку поделок в разные цвета – так и появились красный конь и черный волк, синяя лодочка и желтое солнышко. Золотое солнце Бахдас̀ау смастерил специально для самой прекрасной девочки Неаполиса, которая по его словам вырастет и будет несравненной красавицей. Лучшую свою игрушку он отложил отдельно, она предназначалась М̀аде.

Мальчишки пригорода столицы любили дергать М̀аду за косу:

– Коса до пят, – кричали они, приплясывали и кружили вокруг юной скифяночки.

В то время, как младшие нападали спереди, те, что постарше, добирались сзади до тугой косы девочки.

– Эй, разойдись, – кричал Бахдас̀ау, спеша на помощь М̀аде, – не правильно всем против одного!

– О, Баха, Баха пришел, – орали ребята, переключая внимание с девочки на гончара. – О-го-го-го!

Они знали, что предстоит праздник – сейчас мастер покажет им новые игрушки, и многие получат свои подарочки. Оказавшись среди детей, Бахдасау, будто сливался с толпой мальчишек; мастер был сухощавым, невысокого роста, не носил усов и бороды. У взрослых скифов его внешность вызывала непонимание, но Бахдас̀ау не замечал сочувствующих ухмылок. Он любил детей и был любим ими.

– Покажи, что ты сделал, – требовали ребята.

– Будет сегодня мне синий кораблик? – интересовался маленький мальчик, никогда не участвовавший в играх с приставанием к М̀аде.

– Будет! Идите все сюда, – звал детей Багдасау к маленькому деревянному столику из ствола срубленного абрикоса.

Из узелка он по одной вытаскивал игрушки, предваряя появление каждого нового изделия дивным рассказом, осторожно выкладывал их на шероховатую поверхность.

– Узнаете эту собаку? – говорил гончар. – Несколько лет назад она жила в лесу, но оставила лесные чащобы и прибежала к нам в Неаполис. Теперь живет у Л̀ука и помогает ему пасти наших овец.

– Знаем, – соглашались младшие дети.

– Так это же Карс, – спорили старшие мальчишки, – так его

кличут за резкий лай. И ничего он не волк, его другая собака привела.

– Нет, волк!

– Нет, собака!

– Пусть будет так, – мирил ребят мастер, а все же давным-давно,

собака могла быть волком в лесу. А как вам этот конь?

Гончар вытащил следующую игрушку ярко красного цвета.

– Похоже на царских коней, что пасутся у скал, – говорили дети.

– Красиво? – интересовался гончар. – Милые дети, Фарзой

приезжал в столицу на таком.

– Да! Б̀аха, сделай нам еще другого коня, как у царя Скил̀ура.