Татьяна Баззи – С.П.А.С. 107 (страница 6)

– Не знаю, наверное, умерла, – ответила Евпс̀ихия еще тише.

– Давно?

– Очень давно…, – Евпсихия ласково держала в своих руках ладонь царевны, которая прошептала: «И у меня тоже».

Сенамотис сняла со среднего пальца золотое кольцо и подарила его Евпсихии:

– В нем спрятан коготь орлана, пусть оберег хранит тебя.

Гречанка подала царевне свое шипастое кольцо, напоминающее солнце со словами: «Из храма Афины, пусть амулет защитит тебя».

– Кто это был за столом рядом с моим отцом? – Евпсихия внутренне поеживалась, вспоминая широконосое лицо черноглазого гостя.

– А, грек Хрис? Жрец и путешественник; ходит за отцом, как тень.

– Этот путешественник совсем не похож на эллина. У него странно блеснули глаза, когда он услышал, что мы пойдем сюда.

– Не знаю, это Ахем̀ен завел с ним дружбу и представил отцу.

– Теперь понятно, почему у тебя такое интересное имя, египетское.

Прохладный длинный зал, в котором очутились подруги, предназначался для культовых отправлений. Ребяческая веселость девушек смешивалась с грустью, когда они молча бродили в помещении с высоким потолком, пока еще свежем, только отделанном, и потому, доступном для простых прогулок. Чередующиеся широкие и узкие прямоугольники, выписанные черной и красной краской под мрамор, для одной из девушек соединялись в обрамление новой сказки, в которой воины с копьями катят таран на колесах, гонят табуны лошадей. И эти картины сливались с другими сценками. Для другой – обрывки настенных сказаний не находили приложения в памяти, а человеческие фигурки молчали. В неосознанном мире Евпсихии настенные изображения ничего не означали, но красный и черный цвета предска-зывали любовь и смерть.

Поросла быльем эта история. Новая трава растет на земле вершин Петровских скал. Но в магических сумерках иного сегодняшнего раннего утра (некоторым счастливцам повезло стать очевидцами этого) стоят на плато два прекрасных силуэта, отделенных от реальности прозрачными стенами, когда-то бывшими каменными. Они любуются шахматным рисунком из восьмидесяти одной клетки, прорисованных черно-красными красками, смотрят на ритуального оленя с ветвистыми рогами. И в момент, когда белеет воздух на рассвете, в спирали этих рогов зарождается самоцветность, та самая, которая виделась Сенамотис и Эвпсихия. Она скоро обегает Петровские скалы, не знает, куда ей приложиться, и потому ускоряется, достигает восходящего солнца, затем сливается с его сияющими дужками. Так загадочные Скифы посеяли свои золотые семена во Вселенной.

Тут скифский конь вскочил на небо,

Да так по нему и поехал.

Он увлек с собой всадника

Прямо к дому из звезд,

Где его ждала царевна.

Из скифской сказки

Остались позади скалы Неа̀полиса; он ехал по тропе, вытоптанной селянами для сокращения пути от некрополя к своим домам, и смотрел вниз на изумрудную траву. Юный князь миновал невысокий курган, на вершине которого распяли на кольях шкуру любимого коня знатного скифа Ишпак̀ая, чтобы воинский дух покойного героя кружил вокруг кургана по ночам, охраняя от врагов скифские селения. За огородами – степь алая от цветущих маков. Не совсем обычная конная прогулка, и юный князь устремился дальше в уединенные места. Весь день единственный образ не шел у него из головы; надо собираться в поездку, а он думал: «Идти с Фарзоем или нет?». Вдруг послышался приближающийся топот копыт. Смущенный от неожиданности Ксеркс поднял голову – прямо к нему скакала всадница на светло-серой лошади. Она приближалась, и уже виднелись украшающие ее одежды разнообразные жемчужные узоры, бегущие вдоль стилизованной волны по подолу платья и рукавам. Видна уздечка ее лошади, богато

украшенная золотыми кольцами и накладками из нефрита.

– Сенам̀отис!… Не сон ли это?

Он думал о ней окрыленными днями и светлыми ночами, ис-

кал ее, но ему все равно нелегко привести мысли в порядок. После той первой их роковой встречи, когда князь Фарзой взял его с собой в Неаполис погостить у Скилура, прошло невыносимо много времени (на самом деле сменилась лишь одна луна).

Царевна в волнении останавливает коня, ее алые уста хранят молчание. Ветер кружит красные лепестки вокруг юных скифов, они молчат несколько минут (трескучие слова здесь ничего не значат), замерев от негаданной встречи. Но Ксеркс первым подходит к знатной скифянке; и в тот момент, когда он помогает ей сойти на землю, волна ее запахов, дурманит, ее щека касается его лица, тонкие руки опираются на его плечи. Девичий манящий мир так близок: «Держись Ксеркс!». Выразительность жестов юного князя, когда он принимает царевну, красноречивее любых слов, которые теряют значение перед их общим миром ощущений. Блаженство, никогда ими ранее не испытанное туманит голову юной степи, заволакивает глаза неопытному небу. Прозрачными тенями отступают их прошлые жизни по вьющимся багряными лепестками дорогам, уступая время одному широкому пути: «Лето приходит».

– Да, очень тепло.

На обоих узкие мягкие штаны, заправленные в скифики, и короткие льняные плащи: у девушки белого цвета, у князя – лилового. Мягкими линиями рта и подбородка они сильно похожи друг на друга. И, если бы не решительный взгляд и мужественный нос юноши, их можно было принять за брата и сестру. Юные скифы останавливаются рядом с невысоким коричневым камнем, поверхность которого будто специально приготовлена для царевны. Ксеркс водружает свою любовь на верхушку кабошона, сам опускается перед Сенам̀отис на одно колено и слагает голову к ее ногам. Он что-то шепчет, но она не слышит его, а только видит и чувствует.

– Ксеркс! Дорогой мой, неужели мы встретились? Разве не чудо!

– Я спешил! Чудо! Князь взял меня во дворец, и я встретил тебя.

Возле камня сплетаются тонкие стебли двух вьюнков – белого и лилового. Лошади молодых скифов сочувственно отстранились и щиплют траву в отдалении от юных скифов, два белоголовых сипа, пошипев, вздымаются вверх. Ничто не предвещает беды, тогда откуда эта тревога, и так настойчиво с ее губ слетает один и тот же вопрос: «Что мне делать?». Предчувствует ли что-то ее душа?

– На новой луне – в поход с Фарз̀оем, – он поднимает голову и преданно смотрит царевне в лицо.

– Значит, уже скоро. Я буду ждать тебя. А можно тебе не уезжать? – она по-детски, с надеждой на чудо всматривается в его влюбленные глаза, ее руки гладят его волнистые волосы.

– Я современный князь, надо и славе отдать дань.

– Разве недостаточно твой род послужил процветанию Скифии? Твой прадед Ат̀ей – собиратель Скифии, до сих пор упоминается скифами перед бранью.

– Негоже и мне сторониться ратного дела. Подрастешь, буду брать тебя в свои походы¸ – он задумывается и добавляет, – непременно. Ты не против?

– Никогда не хочу расставаться с тобой! Буду защищать воина сзади, чтобы вражеский меч не приблизился к нему. Беду отстраню, черные силы испепелю! – выхватив кинжал и занеся его над головой, заклинает царевна, потом опускает оружие и отдает его любимому. – Возьми, сгодится!

– Буду беречь его! – Ксеркс бережно берет оружие и подносит

кинжал к губам.

– У тебя все готово в дорогу?

– Да, готово – дядька позаботился.

– Храни мой клинок, в трудную минуту он спасет тебя. Заговоренный он. Укажет на злого человека и предупредит о скрытой опасности.

– Буду беречь, – Ксеркс с готовностью целует кинжал еще раз и пристегивает подарок к широкому кожаному ремню – главному атрибуту убранства мужского костюма.

Вместе с ножом и чашей кинжал или меч пристегивались к поясу. Затем скиф пылко припадает устами к руке царевны, усаживается рядом с ней на камень. Сенам̀отис снимает кредемнон*, и прекрасные волосы падают на ее плечи, высокую грудь, задевают и голову скифа.

Падают завязки белого плаща, раскрывая для лучей солнца и влюбленных глаз золотые подвески, украшенные альмандинами. Они переливаются розовыми и фиолетовыми оттенками и встраиваются в карусель из лепестков мака, так что Ксерксу теперь не рассмотреть: то ли это падают на землю красноватые камешки украшений, то ли на плечи царевны ложатся алые листки.

Гудящая музыка пчел пронизывает воздух, приобретает черты торжественности, юные скифы пьют ее духовный мед, далекие отголоски протяжной песни пастуха еще добавляют сласти их ощущениям. Каких только изумительных настоев целебных трав не разлито вокруг – чабрец, мята, шалфей, дикая петрушка! Они с радостью отдают себя в объятья этой степной идиллии – в сладость погружаются их головы, плечи, в ней тонут спина, ноги; жаль, что так не может быть, вечно! Ксеркс устремляет задумчивый взгляд в небесную синеву, затем смотрит вниз, где его хорошо слышит мудрый камень и прекрасно понимают, кивая чистыми головками, два вьюнка – белый и лиловый. – «Люблю!! Люблю»…

– А у меня новая сбруя для праздничных выходов, – тихо говорит Сенам̀отис, – а еще на днях отец подарил мне нового жеребеночка. Я сама умею его кормить!

– Покажешь?

– Обязательно!

– Знаешь что, Сенамотис, помчались к нашим скалам наперегонки.

– Поскакали! Я буду – первая!

– И я – первый!

Они едут, поочередно обгоняя друг друга, смеются, а им вслед летят и летят алые лепестки полевых цветов.

Влюбленные скалы, казалось, давно ждали юных скифов. У своего основания они бросили изумруд мягкой травы, взрастили пару ветвистых дубов, оживили землю веселым журчаньем ручья, спешащего среди желтых цветов.