Татьяна Авлошенко – Княже (страница 3)

Крепко сжав подлокотники княжеского кресла, Метель Всеславич наклонился вперед:

– Убили герума. Лошадь свели у нордра. На прошлой седмице у жены дружинника, тоже из нордров, украли дорогое ожерелье. Ты, Добрыня, говорил, в корчме твоих задирали, поганые слова говорили. Обиженные не из мореходов ли?

– Чему удивляешься, княже? – спросил Любомудр. – И среди богов свары бывают.

– А почему плохое случается только с пришлыми? Прежде нордрам пакостили, теперь еще и за герумов взялись. Будто рассорить кто смоленов с соседями хочет. Показать, что в Воронце одни разбойники живут.

«А князь смольский слаб, раз уж в своем городе порядок навести не может».

– Конунг Хакон мудр, – посадник и бровью не повел. – Он не станет затевать немирье из-за украденной лошади и украшения.

– Конунг – нет. А его люди?

– Ну ты еще Переруга побойся, – хмыкнул Добрыня.

В Воронце верили своим богам: Перуну, Даждьбогу, Велесу и Мокоши, чьи идолы взирали на город со священного холма. Шепотом поминали темных – Марену-Смерть и брата ее Чернобога. Когда распахивали поле, всегда оставляли одиноко торчащую среди него толстую двуглавую березу – рорк, прибежище крылатого пса Симаргла, поспевающего урожая хранителя. Привечали летом Ярилу, крепче запирали двери в стылые дни власти Карачуна. Почитали Рода и чуров – духов предков. Коли случалась такая надобность, договаривались с лесной, речной и луговой нечистью. Но про бога Переруга никто до недавнего времени слыхом не слыхивал

А тут вдруг Завид Непокой, мужичонка вздорный и вредный, объявил себя его жрецом. Явился-де ему, Завидке, новый бог, указал капище, в лесной чаще скрытое, и нарек своим слугой.

Поначалу народ Непокою не поверил. Не могут у бога дела настолько плохо идти, что он бы с таким пакостником связался. Спрыгнул Завид с разума от зловредности своей. И что это за бог – всяческим ссорам и раздорам покровитель? С чем к такому приходить, о чем просить? Плюнуть и забыть! Ан нет…

Кому-то было боязно, хотелось любой ценой мир в своем доме сохранить. А кому-то ссора у соседей слаще пряника. Вот и несли Завиду подношения. Проще было бы самому богу пожертвовать, но где капище его, Непокой никому не сказывал. Ряху наел, что репка, – круглую и гладкую…

– Переруга? – худые пальцы князя сжались в кулаки. – Нашли наконец всех бед виновника? Расскажи об этом Славне Путятичне, если знаешь, где она сейчас!

Добрыня, нахмурившись, привстал с лавки. Любомудр сидел, как идол.

– Город не любил Славну, – молвил он. – Слишком скоро Всеслав после смерти княгини Любавы женился. Не иначе ведьма приворожила. И погиб твой отец не в бою. Кто в его смерти был повинен? Надо было остановить смуту.

– Откупились? – Хлопнув дверью, князь вышел из горницы.

Двое оставшихся переглянулись.

– Скоро же он задумался, – проворчал Добрыня.

– Метель князь.

– Он – Всеславич.

– Они и знать ничего не хотят! – говорил Метько после, когда на пару с Радомиром еще раз облазил весь песчаный мысок, на котором свершилось злодейство. – И тятя твой тоже. Сидит, мол, злыдень в порубе, сам во всем сознался, так чего еще надо?

– Ну так и правы они…

– Да не Некрас это! И я знать хочу, почему он лжет! Понимает ведь, какую кару примет. Значит, есть что-то, что ему дороже жизни. Или, наоборот, лютой смерти страшнее. Но я правду вызнаю. Если живые говорить не хотят, то пусть Карл Берг ответит.

– Ты что, Метько! Дурное задумал! Волхвы откажутся!

– Это смотря кого попросить.

Никто не помнил, откуда в городе взялась Ясновзора. Да и знать не хотел. Кому дело следить, сколько малых девчонок по улицам Воронца носится. Им, как воробьям, счета нет. Вот вырастет такая, станет красавицей, рукодельницей да с нравом хорошим, тогда придет время холостым парням и матушкам их начать вызнавать: кто такая? чья? на какой двор сватов засылать?

Так и с Ясновзорой, которую чаще звали Ясенькой. Девчонка как девчонка, а что больно чернява да скуласта, так кому знать надо, по каким дальним печищам носилась на ступе ведунья Дубрава, где не по-старушечьи зоркими глазами высмотрела себе преемницу.

Приметное в Ясеньке было другое: князь ее сильно жаловал. И добро б как девку красивую или ведунью сильную, нет, равнял с сыном воеводы Добрыни Радомиром, а того Метель Всеславич уже много лет как звал другом.

Пока детьми были, всегда втроем бегали, да и теперь, говорят, ни одна княжья затея без Ясеньки не обходится. Другую давно б застыдили, но ведуньи народ особый. Им такое дозволено, о чем обычная девка и подумать не может.

Вот и сейчас, выслушав, что князь задумал, только головой покачала.

– Опасно. Но если нужно – сделаю. Ночью прийти сможете?

Конечно же, смогли. Если караульные и заметили двух отроков, из терема утекающих, то виду не подали. Сами такими были, помнят еще, сколько важных дел у не бреющих бороды по ночам по ту сторону стен дома может быть.

Вот и старая ветла6 на берегу Смолены. Чу! Зашумело в кроне, будто крылья большой птицы захлопали, и выглянуло девичье личико.

– А что, добры молодцы, не спеть ли вам песню дивную? К добру или к худу?

– Слезай уже, вещая птица! – рассмеялся Метько, подставляя руки. – А к добру или к худу – после узнаем.

Ясенька вниз спрыгнула.

– Проведали, где мертвец лежит? – спросила она, деловито одергивая подол. – Идемте!

Глава 3

Убитого купца герумы, по их обычаю, не стали хоронить сразу, а отнесли в дом своего бога, стоящий на краю города. Дверь туда – Метько знал – не затворяется ни днем ни ночью. Жрецы Распятого говорят, что не должно быть препон идущему к богу. Но зачем же тогда запирать его, бога этого, в четырех стенах? Он же, по словам тех же жрецов, живет на небе, а прежде ходил по земле, как простой человек. На смольских капищах просторно, вольно, а в герумском священном доме темно и душно.

Сейчас вовсе несподручно было. Ночь, да и окон в этих стенах не прорубили. Однако длинный дощатый ящик, в который положили мертвеца, виден был хорошо: вокруг горели толстые сальные свечи.

Карл Берг лежал прямой, вытянувшийся, застывший. Раны не видно – злодей в спину ударил. Только лицо и в смерти перекошено от ярости.

Ясеньке покойник не понравился.

– Злой, – сказала она. – Вы смотрите, чтоб из домовины не вылез. А то ведь пойдет по городу шататься, народ пугать.

Прислонив к стене посох с раздвоенным наконечником, принялась юная ведунья припасы из котомки выкладывать: железную чашу, огниво, нож, соль в чистой тряпице, кусок белого ломкого мела, пук сухих трав.

– Вы, главное, от меня не отходите. – Ясенька мигом очертила вокруг домовины7 широкое кольцо, присыпала солью. – Метько, ты, что хотел, спрашивай быстро, я его только на пару вздохов удержу. После пусть прямиком к Марене отправляется.

Травы, брошенные в железную чашу, горели не жарко, но дымно. В храме и без того душно было, а теперь вовсе воздух вывелся.

– Кровь нужна! – взялась за нож ведунья.

Метько руку протянул.

– Стой! – схватил друга за рукав Радомир. – Я свою дам.

– Я дело затеял.

– А что, если мертвяк к тебе привяжется?

– А если к тебе? Я не затем вас сюда привел, чтобы нежити скормить.

– Ты князь…

– Тем паче за слова свои и людей в ответе. Режь, Ясенька.

Алые капли крови, на горячий пепел упав, зашипели. И, вторя этому шипу, заскрежетал зубами мертвец. Сел в домовине, распахнул красные буркала.

– Спрашивай! – крикнула Ясенька.

– Карл Берг, кто тебя порешил?

Убитый герум ничего не ответил. Толстый раздувшийся язык высунулся у него изо рта и облизнул губы, вмиг ставшие багряно-красными, каких у людей не бывает. Налитые кровью глаза распахнулись опять же не по-людски широко. Взгляд зашарил по храму. Руки сграбили края домовины. Мертвец заворочался, пытаясь выбраться.

Ахнув, Ясенька схватила посох и уперла его конец в грудь Карлу Бергу, пытаясь опрокинуть того обратно в гроб.

– Он заклятый!

Вот уж хуже не придумаешь! Никому на Окаяне не было нужды объяснять, чем опасен заклятый мертвец, успевший войти в злую колдовскую силу.

Радомир рядом с Ясенькой ухватился за посох, вместе налегли, пытаясь опрокинуть упыря. Тот, воя дурным голосом, размахивал лапами, ногти на которых уже превратились в черные кривые когти, силясь достать живых. Наконечник посоха вонзался в мертвую плоть, не причиняя нежити вреда.

Метько, обежав домовину, взмахнул мечом.

Клинок был детским, затупленным, как раз для отроков, только постигающих ратную науку, чтобы ненароком друг друга не порубили. Настоящее-то оружие у Добрыни под замком. Этот дал потому только, что негоже князю без меча.

Одного удара не хватило, чтобы перерубить шею злого покойника. Тот мигом повернул башку так, что лицо оказалось прямо над спиной, оскалился.