Татьяна Авлошенко – Княже (страница 4)
Это было страшно. Так страшно, что хотелось зажмуриться, съежиться, закрыть лицо руками. Так страшно, что Метько снова ударил нежить мечом, а потом еще раз и еще, пока башка твари не упала на пол храма, напоследок щелкнув зубами возле княжеского сапога. Но на том все закончилось.
– Давай его голову сюда, – велела Ясенька. – Руками только не трогай. Ай, подожди, я сама.
И, подцепив раздвоенным концом посоха башку упыря, ловко перекинула ее в домовину. Будто горшок со щами из печи ухватом достала.
– Крышку положите!
Крышка от домовины стояла тут же, прислоненная к стене. Взяли, опустили, скрыв теперь уже точно мертвое тело. И стало в герумском храме все так, будто и не было здесь битвы с нежитью. Ни крови, хотя должна она была хлестать из перерубленной шеи потоком, ничего. Даже свечи не погасли.
– Метько, – сказала Ясенька, – его сжечь надо.
– Завтра пришлю людей.
– Сегодня.
Пока шли обратно к терему, Метько думал, кого будить: Добрыню или Любомудра. Княжье слово, конечно, исполнять нужно, но люди всегда прежде приказа кого-то из этих двоих ждут. Утром все равно пришлось бы все рассказать. Но сейчас-то кого потревожить? Разбуженный Добрыня обругает и, может быть, даст подзатыльник. Любомудр станет долго и нудно стыдить и поучать. Лучше все же к воеводе пойти.
– А кудай-то ты, княже, ночью собрался?
Завид Непокой, чтоб ему пусто было! Нарочно, что ли, выслеживать взялся?
– Что не спится, заступник? – сладко блеял зловредный мужичонка, а глазами так и шарил жадно, высматривал. – Аль кручина одолела? И ведуньюшка наша тут! А в котомке у тебя что?
И даже руку протянул – пощупать.
Хотел Метель Всеславич мерзостному ответить не по-княжески, как тот того заслуживал, но тут вперед Радомир выступил.
– Прав ты, Завид Непокоевич, князь всем нам защитник. Роздыху не знает, печется, чтобы Воронцу и всем жителям его не о чем тревожиться было, чтобы все добрые люди по ночам спали спокойно. Ты вот тоже. Так чего взыскался?
А ведь верно. Все княжьи помыслы простым людям знать не положено. Хочет – в тереме на перине почивает, нужно – по улицам ночью рыщет. А вот почто обычному горожанину дома не сидится? Не верит, что в Воронце все спокойно? К князю то неуважение! Али татьбу8 какую затеял? Может, стражу кликнуть?
Завид дураком не был, понял, к чему дело идет. Змеей скользнул он в ближайший проулок, только прошипел оттуда:
– Ночью к мертвому ходили? Негоже, княже, негоже!
И тут же раздался из проулка шум быстрых удаляющихся шагов.
– Тьфу, пропасть! – плюнул с досады Метько. – Вот уж точно – Непокой. Утопить, что ли, его, поперечного?
Рано утром, как только солнце встало, в герумский храм Распятого заявились гридни из воронецкой дружины. Князь Метель Всеславич велел тело злого покойника, звавшегося при жизни Карлом Бергом, забрать и сжечь на площади. Народ на казнь не собирать, но и не таиться.
Люди на площади, где сноровисто складывали поленницу из осиновых дров, не толпились. Собралось несколько зевак, но прочие подходили, узнавали, что здесь затевается, и спешили прочь. Не любили жители воронецкие ни черного колдовства, ни казней. После в корчме, у колодца или у себя в домах будут толковать о злом покойнике, а смотреть на расправу, рядом находиться – это нет.
Отдельно стояли пришедший с капища жрец Перуна Горислав и ведунья Дубрава. Ясенька, высунувшись из-за плеча наставницы, отвела волосы, показывая князю красное ушко. Не обрадовалась суровая старуха ночным проделкам ученицы. Дубрава и на князя смотрела сердито, но Метель Всеславич, явившийся с ближниками на площадь, этого не замечал, сидел в седле неподвижно, с застывшим лицом, будто не человек вовсе, а статуя, высеченная из белого камня мрамора мастерами далекой Эльвии. Только ветер шевелил выбившиеся из-под шапки русые пряди.
Глупых и нерасторопных в воронецкую дружину не брали. Быстро сложили дрова для костра, поставили сверху закрытую домовину. Дюжий гридень с горящим факелом подошел к поленнице.
– Стойте! Нет! Карл! – Через площадь вихрем неслась вдова Карла Берга.
За ней следом, причитая, поспешала, как могла, старуха-нянька:
– Августа, птичка моя, подожди!
Как только они оказались тут, как проведали? Герумы держались наособицу, и смолены им о делах своих не рассказывали, ни в гульбу, ни в драку не звали.
Чужеземка бежала прямиком к поленнице и домовине, но достигнуть цели ей не дали. Словно птица в тенета9, влетела она в руки бывалого ратника. Забилась, пытаясь вырваться, закричала. Другой воин изловил бабку
Факельщик оглянулся на князя.
– Чего ждешь, Чурила? Поджигай.
Сухая осина, щедро политая горючим зельем, вспыхнула сразу. Пламя, играя, вскочило на домовину, и все на площади услышали раздавшийся оттуда яростный рев и удары. Не хотел злой мертвец гореть, расставаться со своей не-жизнью. Даже самые бесшабашные зеваки притихли и творили охранительные знаки. Герумку держали уже двое гридней, и то едва справлялись. Колпак слетел с ее головы, волосы растрепались. Яростно рвущаяся к костру, с безумно горящими глазами, с искаженным лицом, она сама сейчас походила на нечисть. Нянька, сидя на земле, голосила:
– Господи! Что ж это творится-то? Господи, а?
Только князь был спокоен, равнодушно взирал он на пылающий костер.
Взлетел к небу столб ярких искр, и домовина провалилась внутрь пылающей поленницы. Шум огня заглушил последний вопль нежити.
Ведунья Дубрава разворошила посохом тлеющие угли.
– Все, княже. Большего не сделаешь.
Метель Всеславич обернулся к держащим Августу Берг гридням. Герумка уже больше не билась и перестала кричать, умолять отдать ей тело мужа, чтобы хотя бы похоронить его по-человечески.
– Отпустите ее.
Один из гридней прикрыл голову женщины краем накидки. Перед людьми простоволосая – срамота! Но Августа Берг этого будто и не заметила. Смотрела на князя сухими злыми глазами.
– Будь ты проклят! – Повернулась и пошла прочь, не оглядываясь.
Старая нянька семенила следом.
Люди на площади будто окаменели. Не соседу чрез забор герумка злые слова бросила, князю. Чем-то тот ответит?
А Метель Всеславич рек спокойно:
– Вдову купца Карла Берга с людьми и скарбом, какой забрать пожелает, отвезти к Буйному проливу, посадить на корабль, до Матерой земли идущий. Отправить к родичам или куда скажет.
После, когда люди толковали между собой о случившемся, они князя хвалили.
Глава 4
Дверь Метько за собой притворил бережно, почти неслышно. И засов задвинул так, будто тот был слеплен из хрупкой необожженной глины. Повернулся, сделал по горнице два шага. И вдруг, согнувшись, рванул ворот кафтана так, что полетели узорчатые пуговки. Тихо завыв, повалился на кровать лицом в подушку.
Плакал мучительно и долго. Не потому, что прокляли. И раньше уже такое не раз бывало: и в лицо злые слова бросали, и в спину шипели. Но сейчас слишком уж необоримым было горе герумской вдовы, мало ему было одного человека.
Не Августа Берг первая на свете мужа потеряла, но рыдала она и рвалась так, будто вся радость из ее жизни разом сгинула. И не объяснить было, что неможно хоронить злого покойника, как обычного человека, что в домовине горел не ее милый муж, а кровожадная тварь, которая ее, Августу, первую бы заела, явившись ночью под окно и попросив впустить в дом. Ее бы Августа послушала, а князя окаяновского – нет. «Он приехал в твой город, и его здесь убили». Виновен ты, княже, вместе с хитниками, жизнь Карла Берга забравшими, виновен.
Жаль было вдову, жаль было себя. Но у князя долго горевать нет возможности. Поднявшись, Метько вытер слезы рукавом и отпер дверь. Сегодня вождя смоленов ждало еще много дел.
Прямо за порогом Метько столкнулся с Любомудром.
– Купцы герумские пришли, княже. Видеть тебя желают.
Добро б только видеть! Пусть бы хоть весь день напролет таращились, князь воронецкий не ярмарочный скоморох, плату за погляд не просит. Но вырядившимся в необычные одежды пузанам еще и говорить надо было.
Вперед выступил самый дородный и потому, верно, самый главный из торговых гостей. С шеи его свисала толстая золотая цепь. В Воронце на таких, только железных, злющих быков держат, чтоб не буянили.
– Князь, – начал герум, – почтенный Карл Берг приехал в твой город и был убит…
Им что же, с Августой Берг один умный человек похожие речи написал, и они затвердили, кто как сумел?
– Мы знаем, – продолжил купец, – что убийца до сих пор не понес наказания.
– Смолены всегда карают злодеев по справедливости. Но прежде вину человека нужно доказать.
– Он сам признался. Здешний житель, – торговец оглянулся.
И один из его спутников, посмотрев на восковую табличку, подсказал:
– Завид Непокой.
– Да. Завид. Он рассказал нам об этом. Ты еще очень юн, князь. Может быть, тебе нужен совет мудрого, знающего жизнь человека?
Жаль, что нельзя оглянуться. Посмотреть бы сейчас на лицо Любомудра. А Добрыня, не удержавшись, присвистнул. Будь воля воеводы, в Воронце уже завтра ни одного герума не осталось бы.
– Благодарю за заботу, почтенный, но у меня есть добрые советчики, которые знают наши законы. Я выслушал тебя и…